Иногда, когда бремя сходит на нет, а усталость берёт своё, я со шкафа беру ключи и в момент запираю быльё-жильё. По ступеням наружу, воздух бодрит, слепит мир из реклам-витрин. Под ногами асфальт, бетон и гранит, лика времени сеть морщин.
Позади магазин, кафе и киоск впереди лишь туман и смог, мост и парочка, поцелуй, не взасос, значит, любят взаправду. Ток между ними: искрит, горит и дугой прорывается, где обрыв. Я – прохожий: немой, слепой и глухой, принимают меня дворы.
Во дворах суета: орущих котов возле мусорок пруд пруди; детвора, кто зайти домой не готов, пусть и времени без пяти. Льётся музыка, громко мат, и навзрыд кто-то плачет, но тишь да гладь, лишь раздастся сирена сквозь, инвалид на ступеньках помянет мать…
Возвращаюсь по парку, листьями книг тлеет воздух – от красных крон; от высотки отходит облако-бриг под восторженный грай ворон. Город движется, я иду вслед за ним, он за мной, извернувшись, вслед. Он сегодня не как обычно – зрим. Он сегодня, как я – поэт.
Поле
Поле. За колосом колос. Поле засеяно рожью. Грусти исполненный голос, чистый, со сладостной дрожью властно звучит над безбрежным морем заоблачных далей – песня любви и надежды, песня, которую ждали.
Девушка кружится в танце в паре с бездельником ветром. Кружится. Ей расставаться ох, как не хочется с летом. Кружится. И о раздолье, запахе трав, о чудесном дне – без надрыва и боли – нежно поёт. В этой песне слов нет, а значит, и фальши; только простор и свобода. Тучка плывёт. Дальше… дальше… Словно кораблик по водам.
Тихо. Ни звука. Лишь голос. Чистый, со сладостной дрожью в поле – за колосом колос. Поле засеяно рожью.
Два одиночества
Мы встречались у Пушкина – два одиночества, он тайком угощал нас речною водой и стихи всё читал и читал, как пророчества, ну, а мы говорили ему: «Бог с тобой!»
А потом убегали кататься на Чёртовом и смотреть с высоты на дома и людей, и заглядывать в окна, пространством затёртые, и ловить смех весёлый и звонкий детей.
Угощали друг друга пломбирным мороженым, шли в кино на последний, конечно же, ряд и смотрели друг в друга чуть-чуть настороженно, совершая невольно любовный обряд.
А под вечер, когда солнце таяло в облаке смога нашего города, свет фонарей освещал нам дорогу, мы таяли в облике предполночной Твери и её сентябрей.
Люблю осень…
Но не эту, а ту, что была, не вчера, не на прошлой неделе... Ту, что мы повторить не успели, ту, что страсть между нами зажгла – совершенно случайное чудо. Я любил, я люблю, и я буду вновь любить твоей памяти срез из моих лучших воспоминаний и читать его лику небес – до потери его трёх сознаний. Осень. Голубь. Голубка. Клюют. С подоконника слово «Люблю».
Вместо…
Я подарю тебе счастье: терпкую радость дней, солнечный свет в ненастье, лето слепых дождей, звёздные карусели, радугу – в небо мост, радость – кап-кап! – капели, ветер цветных стрекоз, вместо вина и роз.
Я подарю тебе горе: бремя любви оков, слёз горько-сладких море, ласку ненужных слов, время воспоминаний, осень родных берёз, ночи ненужных знаний. Мир – это я всерьёз – вместо вины и роз.
Вселенная
За небом, прозрачным до искуса небом – вселенная из обжитой черноты и света, и вечности, и пустоты, которая видится млечным вертепом и кажется мне переполненным домом, родным и совсем, как мой мир, незнакомым, в котором есть ты. Вселенная строится вечность – из хлама: забытых вещей и отмученной боли, из призраков памяти, забранной воли, забытых улыбок, из шума и гама, когда достаётся за двойки мальчонке и тянет малыш из-за Солнца ручонки и плачется: «Ма-ма!». Вселенная рушится вечность: устои, законы, планеты и звёзды – под слом! И время поётся, как первый псалом, пока наш сосед льёт с порога помои, и, кажется, небо становится чище, смеётся последний – на улице – нищий, считая всё сном.
Цитата
Все мы в коконах скрыты, пусть каждый в своём. Нам темно, одиноко-семейно – уютно, за житьём бытовым и таким же жильём, как за ширмой, не видно приюта, где не стены, а роспись из матерных слов, где не двери – врата в каждодневное Пекло, где не тело, а цепи и бремя оков, небо – выцвело, время – поблекло. Ничего не осталось. Твоё и моё разделись в основе и снова, как прежде, стали целым; едино-раздельно живём жизнью ношеной в новой одежде.
Глубина
Средоточие тьмы во вселенных – зрачках твоих, я тону в них, твою познаю глубину, проплываем в ней мы – сотни нас не святых, нагих, познающих друг друга, бесценных минут не считая, считая лишь, сколько осталось до мироздания нужно-ненужных вещей, из которых потом мы, конечно, построим дом и утонем в твоём каждодневном борще. За рутиной рутина – зыбучий трудов песок; за мгновением миг, а за часом – внезапно год, ты стареешь, как я, есть за нами такой грешок. Числа календаря собирая в блокнот, вспоминаем, как было, в обнимку едим, грустим, в доме собственном мы как в тепличном плену. Если можешь, меня, дурака, и себя прости!.. Отпусти Глубину.
Вместе
От планеты к планете с тобой – сквозь пространство последних дней, от недели к неделе, которой не станет сегодня, между солнцами – нашим-чужим – будто мы между двух огней, испускающих свет наших душ и сердец прошлогодний. Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз,
Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз, сквозь отсутствие смыслов и звуков, отмеченных смертью, чьих-то тщетных посланий, потока сплошных, как стена, угроз. Приземлившись однажды – на бедной безжизненной тверди, мы останемся, будем семьёй на пожизненно-нужный срок. Станем жить-поживать и смотреть на пути метеоров и поймаем один, будет виться щенком, полыхать у ног, мы, конечно, возьмём его и назовём Мушкетером. А потом, когда всё надоест, мы отправимся снова вдаль. Проходя поднебесье и дальше, сквозь тучи и время, выйдем на беспросветную вдоль по оси звезды орбиталь, сопряженные мы – в постоянстве единственной ремы. И поймаем вселенной попутный спектральный такси-поток и направимся через галактику – просто кататься и смотреть, как возводится новый, прекрасный, как бог, чертог из таких же, как мы: фантазёров – межзвёздных скитальцев. И однажды найдём, не ища, наш родной – земной – горизонт, он всегда был и будет внутри – спрятан автором в тексте. Мы опустимся с неба на землю под дождь и раскроем зонт и пойдём по брусчатке одни, держась за руки – вместе.