* * * Знаю твою трамвайную зиму, вязаную шапочку с кистью, острые джинсо́вые колени, острые журфаковские шутки. И весну твою промозглую знаю, пахнущую мужскими духами, быстрые голодные поцелуи в тайне от лысеющего еврея. Знаю и красивую осень в домике, из которого разъехались дети, с долгими беседами о модерне с мужем младше старшего сына. Многое о тебе мне известно — только лета твоего я не знаю, в наказание за осень и зиму, и особенно за весну, конечно.
* * * Сейчас позволь к тебе прижаться ухом, послушать, будто радио соседей, как сердце на параде марширует, победу одержав в войне любви. Посмотрим скандинавское кино, вот прямо в этом зеркале посмотрим. Вот прямо будем долго посмотреть, ты очень там удачна в главной роли. Я мягкий, словно тот гиппопотам, набитый синтепоном и Синатрой. Теперь их набивают чем попало (такого я не стал бы покупать). Потом был снег, пространные пространства, прохожие (неважно для сюжета). И мы идём, собаками ботинок обнюхивая свежий гололёд. На выставке проветриваться будем, где главные художники эпохи граничат с гениальностью по морю, в нейтральных водах добывают сельдь.
* * * Есть ностальгия странная, о том, Что, может быть, произойдёт когда-то. Капелью насторожен каждый дом, И верится, что нет зиме возврата. И я иду, распахнутый весной, По улицам, блестящим и текучим, Судьба бежит, влюблённая, за мной, – И мы друг другу точно не наскучим. Звенит трамвай, и светофор пищит. И времени полпятого. И небо. Я чуть не врезался в рекламный щит, Но вовремя отпрыгиваю влево. И солнце светит так, Что хоть плыви Воздушной льдиной, Тая без излишка. Я врезался в историю любви. Голубоглазую. С короткой стрижкой.
* * * То, что было летом, остаётся летом в гулких коридорах университета. Маленькая вечность хрупко белоброва. Длинный дождь по окнам — взгляд, как длинный провод. Счастье вышло дробным, судорожным, высшим — и потом, конечно, ничего не вышло. Мельком вспоминая, обвожу кружочком из кривой Лагранжа вырванную точку. Медленно погаснет, за́ душу не тронет. Номер замурован в старом телефоне. Набежит и схлынет, так сказать, истома. То, что было, было слишком невесомо.
* * * Есть особая форма осенней любви, электрической тайны скользящая дрожь. Сколько летом, весной и зимой ни нерви, но в другие сезоны такой не найдёшь.
Это странное чувство — оно ведь про то, как сойдутся и как разойдутся пути, как на длинных прогулках в длиннющих пальто равновесие тела и духа найти.
Целоваться в музее средь буднего дня, непременно нарваться на что-мы-творим? Чтоб глазела сквозь пыль на тебя и меня пожилая щербатая сталь из витрин.
И ещё — обаяние полных имён, и пустых кинозалов поддельный уют, и кубический номер окошком на клён, и кленовые ласты по форточке бьют.
Ты в обыденной жизни другая чуток. Но откроется вечность в мгновении том, где коснуться асфальта помедлит листок, потому что потом — никакого потом.