Поздний вечер. Виктор один, склонился над столом. Рисует. Входит Клара в халате.
Клара (Позёвывая): Вить, ты скоро уже?.. честное слово, первый час начинается, после чаю так спать хочется, не могу просто, с ног уже валюсь.
Виктор: Так ложись иди, меня не жди, приду позже.
Клара: Ну я уже пришла!
Виктор: Дай мне часок ещё поработать, пока работается.
Клара: Опять под утро придёшь?..
Виктор: Как получится.
Клара: Работай, работай. (Со вздохом.) Что ж с тобой поделаешь, раз ты у меня такой работящий.
Виктор: Веришь, нет?.. После твоего чаю, сна ни в одном глазу нет. Не зря говорят, что чайный напиток на мужской и женский организм действует не одинаково.
Клара: Вот-вот, а мне зевается, (Прикрывает ладонью рот.) а тебе нет. Почему так-то?..
Виктор: Нашла, что спросить и у кого! Я же не физиолог; так, любитель, не больше.
Клара: Любитель чего?..
Виктор: Знания, Кларуш, знания!.. Без знания человека, его природы, хорошим художником не стать. Копиистом – да, их сколько угодно, а художник – это несравненно выше. Сравни Пикассо и Целкова…
Клара: Мне тогда до утра не уснуть. Мне ближе Пикассо, был и будет. Я тогда у тебя посижу немного?..
Виктор: Спрашиваешь! Сиди, конечно, себе сколько тебе сидится. А чем он тебе ближе?..
Клара: Способностью меняться. Быть текучим, как гелий, вползать в человека. У него практически нет туфты. Для себя я не нашла и намёка на неё, даже в простых вещах, таких, знаешь, почеркушках.
Виктор: Как ни знать! Ведаю, конечно. Целков будет однороднее. Взял одну ноту и тянет её мантрой до бесконечности.
Клара: Делает то, что у него получается лучше всего.
Виктор: Целков не виртуоз и никогда им не был, в отличие от Пикассо. Вот это следует понимать всем, кто восхищается им.
Клара: А ты, как я понимаю, им совсем не восхищаешься?..
Виктор: Ответ – «нет», будет очень упрощённым; даже, очень и очень упрощённым. Как мастера, я его принимаю. У него есть свой «почерк», «своя кисть». Да?..
Клара: Целков узнаваем.
Виктор: Для меня одного узнавания художника будет мало. Слово – «модный», для меня слово всегда ругательное. А Целков – модный. Хочет он того, или нет. Модный! Его избрали в таковые.
Клара: Тебе надо чего-то большего?..
Виктор: Не абстрактного «большего», а конкретного. Мне научиться у него нечему – это будет верным ответом на твой, Кларуша, вопрос. Для Целкова – жизнь, отражённая в живописи, имеет иную ценность, чем для меня. Я не про изначальное качество жизни, взятое художником. Как раз оно может быть любым. Художник может застать человека врасплох, в горе, в нужде, как это мы встречаем у передвижников, а может и мифологизировать, как известный нам Финогенов. Чувствуешь пропасть, между одной школой и другой?..
Клара: И при Репине придворной мифологии хватало.
Виктор: Верно, хватало. И сам он понимал, что будет по нраву высшему свету, когда брал заказы на портреты великих князей и самого Императора Николая Второго. Был ли Илья Ефимович конъюнктурщик?.. Отчасти был. Но у него широкая палитра образов, и этим он себя оправдал. Взять того же Василия Перова, какой сторонился императорской фамилии и иже с ними. Но это и понятно: увидеть себя в истинном облике, могу предположить, не желал ни один великий князь. А это мог быть любопытный портрет, где правда и истина, могли бы воссиять.
Клара: А у Юры, тебе тоже нечему научиться?..
Виктор: Юра, что ты! Юра друг.
Клара: Мы говорим не о дружбе, а о мастерстве.
Виктор: Я помню, о чём мы говорим. Юре я прощаю его неудачи. Их у него много, и больше, чем у меня. И он это знает и признаёт, надо отдать ему должное. И ты знаешь, что у меня есть сильные работы, а есть работы поиска.
Клара: Объективно говоря, да. У тебя такие работы есть.
Пауза.
Виктор: Надо будет сюда и кушетку мне как-то сорганизовать. Порой так захочешь подумать в расслабленном состоянии, а не на чем, хоть, бери и на пол ложись, или раскладушку. А так бы раз и приляжешь, никого из вас не беспокоя. А ежели краска какая попадёт на дерматин, беда не велика, – скипидаром протёр место и снова чисто.
Клара: На кухне так бы стулья оттирал. После мастерской, как сел, так пятно и посадил. Ничего не бережёшь!..
Виктор: Я не берегу?..
Клара: А то кто же!
Виктор: Да ну, что ты!.. Преувеличение!.. Баллада!.. Скажешь тоже такое… Вот дерматин, тот да, – это материал, в каком-то смысле, простой, его не особо жалко трепать. Натуральная кожа будет не практична. Это велюр твой любимый, так не ототрёшь: посадил масляное пятно, считай, уже навечно. Меняй обивку, ничего не поделать.
Клара: Сорганизуй кушетку, если есть такое желание. А я тебе тут точно ничем не помешаю?.. (Присаживается на стул.)
Виктор: Кларочка, когда такое у нас было, чтобы ты мне, вдруг, и чем-то мешала?.. Стоило ли тогда, вообще, нам было с тобой жениться, народ будоражить свадебкой?.. Можно было бы и так как-то…
Клара: Как это «так как-то»?..
Виктор: Так! Неужели не понятно, как именно?.. Оставаться мне холостым, никого собой не обременять.
Клара: Что ни холостяк, то обязательно юбочник попадётся. Уж это мне хорошо известно! (Смотрит в сторону.)
Виктор: Я ничего подобного за собой не помню. (Пожимает плечами и возвращается к работе над рисунком.) И да, я вполне согласен, что некоторые женятся, а некоторые и так обретаются по жизни, ни тебе Богу свечка, ни самому чёрту кочерга.
Клара: Тебе и помнить не надо ничего похожего, потому как я тебя до брака хорошо знала. А иначе, иначе, я бы за тебя замуж не пошла! Ты мог бы и не надеяться, если б, где-нибудь так случайно встретился. Парень и парень. Мало ли вас по улице таких красивых ходят. Если с каждым знакомиться, так и состаришься.
Виктор: Вот как?!.. А как же всем известный миф о том, что девушки любят выдающихся личностей, с ним как быть?..
Клара: Миф он и есть миф. Девушки, как любили, так и любят разных, и всяких недотёп они тоже любят, жалеют. На то они и девушки. За кумирами зачем-то бегают, цветами их осыпают, записки пишут, из журналов фото вырезают, открытки с ними покупают – «актёры советского кино». Нафантазируют себе не весть что, замуж выскочат и мужа с актёром сравнивают, потом и сами не живут толком и в семье не пойми что творится.
Виктор: Это относится и к музам?..
Клара: Отчасти и к музам. Почему нет?.. Музы художников к их жёнам бывают крайне ревнивы. Возьмёт, и покинет тебя твоя Харита, и не до завтра отпустит, а так чтобы на совсем без предупреждения и долгих объяснений, как думаешь: может такое быть?..
Виктор: Ну на совсем – такого нам и за так не надо, иначе снова встанет весь мой творческий процесс.
Клара: Суеверие.
Виктор: Суеверие пусть не суеверие, а проверять обратное я не хочу. У меня же только-только начала выстраиваться композиция, детальность вот планов появилась, приоритеты обозначились. С шинелью сюжет складывается, не до конца, но надежда разрешить его есть. А то всё какой-то туман был рыхлый. По отдельности – как бы и хорошо, а вместе, во едино, гармонично не собиралось. Близко, рядом, а не то, что надо. Как у Данилы мастера. И чтобы всё это потерять?.. Нет-нет, с музой, Кларочка, надо вести себя более чем почтительно, без всякого досужего сомнения, что тебе, что мне. Но тебе, как графику, – особенно.
Клара: Предвидя подобное, я и спрашиваю тебя заранее: нужна я тебе тут, или нет?.. (Посматривает в сторону мужа.)
Виктор: Всегда нужна! Дышу (Поднимает голову от рисунка.) и думаю о тебе. Вот до чего у меня дошло! (Потрясает рукой с зажатым в нём карандашом и
снова рисует.)
Клара: А я просто дышу. Сижу тут и дышу с тобой одним воздухом. С тобой и твоей неусыпной музой. И вытащить тебя из мастерской не имею никакой возможности, пока она не пожелает отпустить.
Виктор: Помнится такое, (Потирает шею и ухо.) что это жёны, бывает, что чаще ревнуют мужей к их музам, а не наоборот. (Смотрит на Клару.)
Клара: Ревнуют! И правильно делают, что они ревнуют! Когда у вас мужчин одна (Вскидывает кисть руки к виску и слегка потрясает ей.) страсть на уме, а самого ума как раз и не достаёт…
Оба смотрят друг на друга.
Известно какая страсть!.. (Поворачивает голову и смотрит вперёд себя, скрестив руки на животе.)
Виктор: Слушай, Кларуш, ну сколько людей существует, столько и страстей на свете, и все они разные, и пегие, и серо-буро-малиновые, и какие хочешь!.. А у нас у мужчин, если брать нас отдельно от вас, и каждого самого по себе… (Зажмуривает глаза и качает головой.) Вот у тебя, Бука моя, ревности, хоть, немного есть в твоём прекрасном существе?.. Что-то я её ни разу у тебя не замечал… У других только и слыхать. (Открывает один глаз, а другой продолжает держать закрытым.)
Клара: Проверить её хочешь?.. Проверить?.. Я желание мигом это исполню, глазом моргнуть не успеешь.
Виктор: Я тебе (Отшатывается, подняв руки.) повода к тому никакого не давал. (Открывает второй глаз и смотрит в сторону.)
Клара: Вот и не спрашивай. Надо будет – найдётся и тебе у меня толика ревности. Тогда и пуд соли бочкой мёда покажется. Это тебя устроит?..
Виктор: Звучит предельно… Нет, запредельно не вкусно.
Клара: Что дали, то и кушай! Если сам напросился.
Виктор: На эту тему, Кларуш, и вспомнилась мне одна история: где-то читал или слышал, кто-то, когда рассказал, не суть и важно, а история о том, как в одной воинской части повар уронил пачку соли в котёл полевой кухни со сладким чаем.
Клара: И что могло получиться из всей этой жуткой мешанины, наверное, компот?..
Виктор: Если бы!.. Сладко-солёные помои получились, а не компот, вот что в итоге получилось. Другого там, сама подумай, получиться ничего и не могло, соль со сладким смешалась.
Клара: Должно быть это гадость такая редкостная, подобный сладкий чай с солью!..
Виктор: Гадость получилась или не гадость, сказать тебе не могу, но чай был уже в котле поваром заварен, пришлось ему разливать, какой есть.
Клара: Как заварили его, так и вылили бы. Зачем отраву жалеть?..
Виктор: Зачем жалеть?.. Зачем жалеть?.. А по армейскому не писанному закону не пропадать же добру. А тут чай! Вот солдаты весь тот чай и выпили; добавки, понятное дело, у повара они не просили.
Клара: Плохо им всем не было?..
Виктор: Говорят, что выжил каждый. Это с прокисшего супа – беда, а с чая, что им желудкам сделается?.. Весь котёл выхлестали.
Пауза.
Клара: Если женщина захочет, она мужа и к старой чинаре легко приревнует, или даже к кактусу.
Виктор: У нас тут не растут чинары и кактусов таких нет, чтобы к ним ревновать можно было. (Возвращается к наброску композиции на листе ватмана.) И мы, на секундочку, не в Средней Азии живём, а в центре Восточно-Европейской равнины.
Клара: Ты проще говори: в Москве!
Виктор: Ну в Москве и в Москве, и что с того, что мы живём в Москве!.. Семь миллионов нас советских граждан проживает ныне в Москве. А в Мехико, мексиканских граждан, и того больше, на целый миллион!.. Что эти цифры из энциклопедии нам дают, какое понимание?..
Клара: Я не знаю, какое понимание они дают. В нашей Москве удобней жить, чем в Мехико. У меня знакомая там родилась, рассказывала о жаре, духоте и пыли, и ещё о кактусах высотой с трёхэтажный дом.
Виктор: Мексиканка?..
Клара: Русская она. Дочь нашего атташе, Верой зовут.
Виктор: Интересные у тебя знакомые. (Продолжает рисовать.) Но у нас я её что-то никогда не видел.
Клара: Ещё познакомишься. Она в Вюнсдорфе живёт, заведует театральным кружком при Доме офицеров, а в Москве у родителей бывает наездами. Как раз ей, гарантированно, можно заказать, что-нибудь привезти из красок. Там снабжение хорошее, она обязательно купит. Говорит, что видела такой магазин на какой-то Берлинской штрассе. Сама внутрь заходить не заходила, но витрина была богатая.
Виктор: А отдавать ей чем за краски, марками станем?..
Клара: Какие марки!.. Марок у нас с тобой, кроме почтовых, нет никаких. Рублями ей отдадим. Рубли она сама поменяет по курсу на марки. Им можно, как работникам культуры, срочно выезжающим за границу.
Виктор: …И далее по свету.
Клара: Куда по свету?..
Виктор: Шучу я так. Шучу. Что ты!..
Клара: Спать пойдём. Шутишь всё… Везёт людям, мир, хоть, какой он есть видят. Может, и мы когда сможем куда поехать. На те же этюды в Неаполь, как Сильвестр Щедрин…
Виктор: Ну да, хотелось бы… Карл Павлович Брюллов тоже бывал там. И не он один, будем точны в воспоминаниях…
Клара: Иванов, Айвазовский…
Виктор: Столпы нашей живописи. Заметь, при всём гнёте царизма, они имели свободу передвижения.
Клара: Для них купить натуральные краски не было затруднением.
Виктор: Надо же как, даже в восточном Берлине всё есть для художников и без всякой очереди с тетрадкой, зашёл в магазин и купил свободно, что тебе надо, про западный и говорить не стоит, кто бы купил те краски. Почему у нас не так?.. Всё через свата, зятя, брата из-под прилавка, «свой не свой».
Клара: Когда-нибудь и у нас будет изобилие. Я ей список напишу, и на тебя, и на меня. В конце месяца она приедет в отпуск, всё нам и привезёт.
Виктор: Напиши, напиши. Рублей в тридцать, мы со всеми хотелками уложимся?..
Клара: Наверно, чуть даже больше выйдет. Если и дороже окажется, в Сберкассе сниму немного. Триста рублей там у нас есть, станет немного меньше. После, ещё доложим. А так-то мы протянем до аванса, особо не голодая. А не взять ничего – так после пожалеем, было уже такое, локти кусали. Зачем тогда экономию наводить там, где не надо?.. Вещи-то для работы нам нужные, и тебе и мне.
Виктор:Так-то согласен, что нужные.
Клара:И с Юрой за холодильник надо как-то расплатиться, а то неудобно получается: он нам помог, а нам, как и отдать нечем. Денег он с нас не берёт, пусть набор красок примет.
Виктор: Давно пора долг вернуть, хотя, он и за долг это не считает. Дружеской помощью, называет.
Клара: Его дело так думать. А я просто так принять дорогую вещь не могу. Благодарить чем-то в ответ надо.
Виктор: Сам об этом думал. Вроде бы, и дело тебе доброе человек делает, а неловкость какая-то всё одно остаётся. Хорошо, что твоя подруга поможет. Он сегодня, кстати, про софиты мне говорил. И тоже был настойчив в своём альтруизме.
Клара: Софиты?..
Виктор: Именно. Пару мне предложил софитов сюда купить, недорогих. Обещал посодействовать. Вещи, как никак, в некотором роде, тоже дефицитные.
Клара: Хорошее предложение. Светлее у тебя будет. Оборотистый он, где-то что-то всегда достаёт, со всеми контачит.
Виктор: Я подумаю.
Клара: А тут и думать нечего. Надо брать и всё тут. Глаза дороже. Зачем, спрашивается, экономить на спичках?..
Виктор: Дорогие так-то получаются «спички», целых три рубля, если с алюминиевым рефлектором.
Клара: Не обеднеем с тобой, возьмём эти софиты. Не та эта сумма, чтобы копейничать.
Пауза.
Виктор: Скажи, как Юре сегодня твой вишнёвый пирог понравился, хвалил, добавки просил.
Клара: Как-то он его особенно выделил. А я так-то ничего особенного и не сделала, ну косичку добавила по кругу, разве что. Всё и разнообразие. А ему нравится. Странный.
Виктор: Раньше ты не добавляла.
Клара: Так и есть, первый раз сегодня добавила, отчего-то захотелось новизны. Подрумянился пирог, пропёкся хорошо. (Встаёт.) Пойдёшь?..
Виктор: Можно! (Откладывая карандаш.)
Уходят оба. Виктор выключает свет. Сцена погружается в полумрак. Пауза. Открывается форточка на окне.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Виктор возвращается один с прикроватным торшером. Какой ставит у зеркала. Не зажигая верхнего света, закрывает форточку. Останавливается у шинели. Берёт вешалку с ней и несёт её к столу.
Виктор: Решено, мысли такие вслух: писать надо мне её в композиции именно такую, всю сумеречную, едва освещённую бледным светом. Это не царская мантия и не стальная кираса гренадёра, блистать тут нечему, даже жестяным пуговицам, не чищенным и потускневшим от окопной сырости.
Пауза. Возвращается за лампой к зеркалу, зажигает её и снимает колпак рассеивателя. Удлинённый шнур позволяет ему поднести лампу к шинели и осмотреть её.
Вот сюда-то в грудь солдатскую смертушка с пулей и вошла, а отсюда с душой измученной, она и вышла на вылет. (Проводит ладонью у воротника. Наклоняется и берёт подол шинели.) И низ шинели, как весь истрепался; прежде, я отчего-то не замечал этого, пропустил важное. Такая деталь и прошла мимо. От главного не уберегла, да то не твоя вина. Но да ничего, своё ты, подружка, уже отвоевала, как могла, так и спасала солдата. Быть тебе суждено памяткой мне вечной. (Ставит лампу на стол и примеряет на себя шинель.) Надо же, а ты мне, оказывается, даже впору, как будто бы на меня была сшита; хоть, бери и носи тебя вместо пальто. Видел бы меня отец, чтобы сказал?.. Какой бы совет мне дал?.. Какое напутствие?.. (Возвращает шинель на вешалку.) Спрашиваю себя о том, денно и ночно, спрашиваю, а кроме своего голоса ни чей другой расслышать не могу. Впрочем, какие-то отголоски есть в моей памяти. Говорю о том и вспоминаю. Они, временами, бывают – такие слабые-слабые, идущие ко мне из неведомых мест. Кому принадлежат?.. Не знаю. Лиц мне не разобрать. Может, то город Мезень даёт о себе знать?.. Может, и он. Тот Поморский край от себя беспамятно не отпускает, каждая живая душа ему в радость. Сколько вдов там осталось век долгий доживать, каждая третья и будет… Живут бабоньки одинёшенько, как божьи свечечки теплятся. Тут-то у нас, в дали, всё суета сует безудержно, кумовство, очковтирательство, пижонство, купи да продай, скука смертная от глянца и неона, и прочая, и прочая, и прочая, в плоть до горящего плана и прогрессивки. А там – вечный разлитой в природе покой, земное место начала самой жизни. И лай собачий слух нисколько не режет, слушаешь его на рассвете и понимаешь о чём пёсье беспокойство будет. Постучишь в любую избу – пустят тебя сразу, как родного. И хлебом поделятся скудным ржаным и кровом. Живи, ко ли дело из дальнего края привело. Никакой оплаты за постой не спросят. Деньгами сами трудовыми не сорят, а и чести великой им не оказывают. Есть они и есть, копейка так копейка, рубль целковый так рубль. В сельсовете, только что на портреты не крестятся. Народ сплошь набожный, друг перед другом не хвастливый. Без благословления в море, когда самая путина, не идущий. Друг друга знают от пращуров своих поморских: кто кому сват и дядька, кто в каком годе снасть вязал, кто лодку ладил, кто туески ловко расписывает. Трудом каждодневным живут, не подневольным. Оттого и камней на сердце ни у кого нет. Назначенный с епархии благообразный иерей, принимая исповедь, сам невольно плачет, ибо к чистой душе прикосновение имеет. Вот они есть светочи, столпы земли северорусской. Перекрестит, длань на чело смиренное возложит и скажет: «Радуйся! Господь твои печали, Лидия, по душе воина Ерофея вместе с тобой безвинно крестом несёт. Что есть уже великая помощь и спасение!». Вдова, и стихает кротко, и лицом немного светлеет. А печали те, все у неё неутешные. Сколь годков минуло и ещё минет, а всё будет для неё, как день вчерашний: свадебку по весне сорок первого отыграли молодыми, медовухи с печёными тетёрами отведали в сласть, а в июне и загрохотало по всему западному кордону. И пошёл тогда Ерофей Козьмич по велению сердца с трёхлинейкой выданной сытого немца бить и гнать с земли русской, да и остался со стальною пулькой в сырой земле лежать, а в каком краю – неведомо. И был он не один такой до седых волос не доживший, а множество полков и корпусов смертушка к себе бессчётно взяла. И ни весточки от него, ни похоронки. «Пропал без вести» – вся и памятка на плохонькой бумаге. Жди вдова, надейся. Год жди, да два будь солдаткой, а пять годов пройдёт – вдовой зовись. Были, были, кто вернулся из госпиталей на деревяшке. Сам молоденький, а лицо чёрно от пороховой копоти. Его мыть, а оно не отмывается, въелась в него война. И на висках и затылке пятна волос седых. Что глаза видали – всё в волос пошло. А его такого, стриги не стриги, обратно русым не будет. Моет солдатка своего героя и, губу прикусывает, слезам обильным воли не даёт. Без ноги хозяин вернулся, да живой. А у других – и этой радости нет. Что ни двор, то вдова в Мезени, да и Чижгоре и в Койде. Из призванной сотни в ополчение, один-два, кто-то да вернулся из мужиков. Чтоб совсем не стрелянных – таковых никого. Все с нашивками на гимнастёрке, у кого – жёлтая, у кого – красная. А то и не одна. Медалей мало и орденов, а какие есть, так стесняются мужики их, убирают от глаз подальше, на дно сундуков. Расспроса, ни трезвого, ни хмельного не любят. О деле рыбацком – охотно слово скажут, а война лютая – им великой скорбью явлена. Не до плясок и песен им. Перепахала их война с низу доверху, измотала душу, изранила, и того проклятая не заметила.
Пауза. Виктор обнимает шинель. Становится слышным голос читающий отрывок из письма его отца.
Голос автора: «Милая сердцу моему, Степанида Ивановна, пишу тебе и детишкам нашим – Коле, Вите, Тамарочке и Толичке – с фронта! Знаю, вам там в тылу приходится сильно труднее, чем нам на передовой. Ожидание новостей – большое испытание, какое, я уверен, вы с честью все перенесёте. Довольствие у нас тут почти курортное, каши манной пока не дают, а перловая и пшённая каша бывает с кипяточком, какого кашевар наш Савельич не жалеет никому добавкой. Всё время думаю о вас всех и о том, сколько продлится наша разлука. Обещаю одно, тебе и детям: что за своего отца дети краснеть не будут, воевать и дальше буду честно, не за страх, а совесть, как и подобает бойцу Красной Армии. Обнимаю вас всех крепко и каждого по отдельности. Твой муж и отец детей, Ефим Попков».
Других писем семья Ефима Акимовича Попкова не дождалась. Он пал смертью храбрых на поле боя в 1941 году.