Телефон в этой квартире не звонит принципиально — мстит своей хозяйке-заразе за то, что в порыве ярости швырнула его о стенку, и наотрез не желает признавать, что она же потом заботливо перевязала его медицинским пластырем, а когда он опять развалился — канцелярским скотчем. Хозяйка его — вечно бледная курящая моль — редко убирается, часто ругается матом и литрами глушит чёрный кофе без сахара. Ночами её изводит бессонница, а она изводит настольную лампу, не давая той отдохнуть. Она вообще изводит всех вокруг: людей, животных, комнатные цветочки, одежду, даже мебель… Когда она входит, всё вокруг затихает, пытается стать незаметным, только бы не попасться ей на глаза.
За окнами осень, ветер, на деревьях скорбно дрожат последние жёлтые листочки… Заняться снова нечем, или просто нет желания. А вот ежели душевная лихорадка совсем заела, и хочется кого-нибудь убить, можно поймать на кухне таракана и с хрустом раздавить его, рыжего и невиновного, свалив на него ответственность за все свои неудачи. Можно часами сидеть на краешке ванны, смотреть в запотевшее зеркало и много думать. Зябнуть, кутаться в махровый халат, давиться чёрным кофе… Смахивать с подоконников пыль и поливать цветы, которые ёжатся под потоком ледяной воды, понимая, что мне на них наплевать. Главное, не начать оправдывать кого-то, кто нет-нет, да и всплывёт вдруг в ненадёжной памяти. И уж тем более — того, кто по старой привычке всплывает в ней чересчур часто.
Меня зовут N, мне ещё не скоро будет тридцать, что не может не радовать, и не радует, чёрт возьми. В этом ноябре меня одолевает жажда странствий: я ухожу из дома и целыми днями брожу по городу. А он катастрофически мал для такого времяпрепровождения. В нём часто кого-то хоронят и женят. Он серый, безликий и неприметный, и я с ним сливаюсь. Некстати начался дождь, я промокла и, конечно, заболею. Рано стемнело. Не хочу, но пора возвращаться домой.
Хозяйка, зараза, вернулась. Все сразу ушли в себя. Мебель сгорбилась, затихла, затаилась, смирилась с судьбой. Задумалась: «Интересно, что сегодня ей взбредёт в голову?» Снова пить кофе на кухне всю ночь? Посуда поспешно потускнела, лампочка под потолком истерично поморгала и погасла, холодильник закашлялся, спичка переломилась в пальцах. Последняя.
— Ну и ладно! — хозяйка-зараза опустилась на табурет и уставилась в белёный потолок. Это надолго. Возможно, до утра. Ну что ж, и сигареты живее будут, и неодушевлённые обитатели соседних комнат вздохнут спокойно… Ага, уже слышно, как облегчённо похрустывает косточками диван, как поскрипывает артритом старое кресло и позвякивает рюмками пыльный сервант.
— За что вы меня так ненавидите?!
— Действительно, за что?.. — шёпотом спросил свежий хлеб у старой хлебницы. — Она же, как-никак, ваша хозяйка?
— Ты здесь недавно, и не задержишься надолго. Так что не лезь в чужие дела, — только и огрызнулась та.
Утро опять застаёт врасплох. Как всегда, без солнца. Как заказывали. Странно: на трамвай не опоздала. И на лекции успела.
— А скажите-ка нам, N, по какой причине у вас столько пропусков? Как вы собираетесь их отрабатывать?
— Я в больнице лежала…
Опять вру. Какая больница? Хандра замучила. Неделю валялась в постели, читала грустные книжки и ела консервы.
— Девушка, у вас шнурок развязался! — улыбается участливый прохожий.
— Спасибо. Угу…
Наступила в лужу. Втиснулась в трамвай. Поскандалила в нём с наглой тёткой, и она обозвала меня крысой. Тоже правильно. Наступила-таки на шнурок, чуть не упала и едва не опозорилась перед соседскими недомерками. Дверь не поддаётся — замок заело. Ага, поддалась. В прихожей воняет — совсем забыла про мусор. Завтра выброшу.
Дни, недели, месяцы… Всё проходит. Да всё — мимо. Чашку разбила. Ну, это уж никак не на счастье. Не в моём случае. Тишина. Тишина в ушах вязнет.
Да, много времени прошло с тех пор, как они объявили хозяйке молчаливую забастовку. Даже беспринципное радио заткнулось. Тогда и начались репрессии с её стороны: разбитый телефон, оставленный на помойке кассетный магнитофон, используемый вместо тумбочки почтенный старый телевизор… А хлебу, уже не такому свежему, всё неймётся. И сегодняшней пачке чая тоже. И сигаретам, купленным нынче в магазине на углу.
— Почему? Что с ней не так? За что вы?..
— А нечего было обижать кое-кого, — прокряхтел древний стол, — он к ней всей душой тянулся, а она… Зараза! Все бабы одинаковые… Вон и чашку ни за что погубила. Ишь, за пылесосом пошла. Был бы я люстрой, треснул бы ей по голове, да с размаху!
— Да кого, кого она обидела? — раззуделись новенькие.
— Расскажи им, — прошипел кран.
— Ну, раньше-то всё нормально было, — стол помялся на шатких ножках, — хозяйка — как хозяйка. Такая же, как те, кто до неё квартиру снимал. Разве что — разгильдяйка — смеялась громко, курила много, да мусорила нещадно. А потом стал приходить к ней один человек. Поначалу мы против были, светильник в прихожей, вон, даже гореть перестал. Да только человек тот сразу лампочку в нём поменял, и к нам отнёсся с почтением — когда нужно — ремонтировал и всегда содержал в порядке. В те времена наша Моль даже начала нам немножко нравиться. Приходил он часто, часто звонил — телефон так рад был стараться! А она, стерва этакая, в награду за труды в стену его бросила и калекой сделала!..
— Ну а потом что?
— Ах да, ну что… Было всё хорошо, значится, а потом как-то раз пришла она бледная, и — ну курить! Я — старый уже, я из дуба, мне никотин вреден… А она — давай альбомы терзать, фотографии жечь! Потом вазу убила… Об пол! Ух, никогда не забуду…
— А дальше, дальше?..
— Тот хороший человек ей звонил, просил разрешения приехать. А она на него — последними словами, и телефон — об стенку!.. Тихо! Замрите! Идёт.
Чашку жалко. Но сервиз всё равно был на шесть персон, куда мне столько.
Это же просто ужас. Я про осень. Сумерки, жёлтые листочки маячат в тумане. Ветер разошелся, а я в одних тапках на балконе стою. Вон, внизу, школа моя светится, внутри учителя вторую смену мучают. Давно я её закончила. И слава богу. До сих пор иногда снится в мутных кошмарных снах. А в соседнем доме подружка моя школьная жила. Лучшая подруга детства. Помню, как мы с ней вон на том балконе на гитаре играли. Да, давненько мы не виделись… Я раскисла, и снова выплывают из ненадёжной памяти призраки прошлых дней. У подъезда горланят пьяные соседские недомерки — любители похохотать над развязанными шнурками. Сейчас соберу слюну и плюну во-о-о-он тому, самому крутому, на темечко. Прямо с пятого этажа — и в «яблочко»!!! Шмяк. — Мля-а-а-а!!! Ори, ори. Всё равно не достанешь.
Она подлая, эта хозяйка-зараза. Ребячится, плюется в мальчишек. И не стыдно?..
И тут привычную тишь да гладь вдребезги разбивает странный звук. Звонок. Телефон? Как? Простил?!! Забастовку окончил? В комнатах послышалась протестующая возня и еле слышный ропот осуждения. А телефон, предатель, всё надрывается и надрывается. Она там, на балконе, сначала вздрогнула, ушам своим не веря. Помедлила, а потом сорвалась и ринулась к нему. Сшибла дверь, побежала, не услышав вслед её брани, споткнулась на повороте, потеряла тапочки, намертво вцепилась в трубку и заорала:
— Да, я слушаю! — и телефон поморщился от такого обращения.
— Э… Это квартира Ивановых? — робко осведомились в трубке.
— Н-нет…
— Извините.
Послышались гудки. Она осторожно положила трубку на место, словно что-то чужое, взятое без спроса, погасила свет, закрылась в ванной, включила воду…
— Как ты мог?.. — донеслось со всех сторон, и даже завалившаяся за диван канцелярская скрепка была в тот момент зла на белеющий в темноте телефон, — как ты мог опять начать ей служить?!!
— Спокойно, друзья! С моей стороны была всего лишь месть! Не скрою, в тот вечер, когда она искалечила меня, мне было больно. Но ей теперь несоизмеримо больней!
— Ловко! Свершилось правосудие! Браво! — казалось, в темной квартире ожили все углы.
Вода шумит, сигарета тлеет. Я такая дура. Сопли-слезы, муси-пуси… Ну какого лешего я так бежала? Даже ногу ушибла. А если бы ты, милая N, в порыве радости свернула себе шею? Ну-ну, ты еще слезу пусти…
До меня не сразу дошло, что это был телефон. Я успела забыть, что он у меня есть и еще работает. Пока бежала, успела оправдать и простить тех, кто из памяти уходить и не думал. А теперь — разочарование… Жуткий ноябрь. Ужас.
Дверь ванной хриплым шепотом прервала ликование в комнатах:
— Хозяйка внутри плачет. Делает вид, что на лицо попала вода.
Все затихли. И тут откуда-то из глубин приоткрытого шкафа раздался незнакомый, похожий на шуршание, голос:
— Здравствуйте, я — салфетка из кафе на углу. Ваша хозяйка унесла меня оттуда в кармане плаща.
— Воровка!..
— Что вы, нет. Она просто была тогда в сильном душевном волнении.
— Какое волнение, она же непробиваемая! — гулко простонал паркет.
— Позвольте продолжить. Один человек пригласил ее в то самое кафе на кофе и признание. Только не уточнил, на признание в чем. И пришел он туда не один, а со своей невестой — школьной подругой вашей хозяйки. Клянусь своей накрахмаленной честью, все так и было. N, ее ведь так зовут? N достойно держалась: сделала вид, что в кафе оказалась случайно, мило улыбалась, а на прощанье пожелала тому человеку и его невесте счастья. Только меня тайком очень больно мяла в кармане…
Вода такая тёплая, даже пошла сильнее. И свет загорелся ярче. Не смейтесь, у вас никогда не было ощущения, что окружающие предметы на самом деле живые? И когда вы отворачиваетесь, выходите из комнаты или спите, они начинают жить собственной жизнью? Они способны мстить нам или помогать… Бред, да?
А тогда, в том вечернем кафе, именно так всё и было. Там всё и закончилось. Потом наступили дни, недели и месяцы боли и бесплодных попыток забыть и возненавидеть двух самых близких для меня людей.
В тёмной квартире вдруг заработало радио, на подоконнике цветок с легким щелчком распахнул бутон, а про телефон все как-то сразу забыли — хозяйка будет права, если отнесет его утром на помойку. Кухонный стол виновато закряхтел и встал ровнее, посуда глубоко вдохнула и ярко засияла в свете косых лучей уличного фонаря. По комнатам прошелся сквозняк, и балконная дверь закрылась, мягко. Но настойчиво выпроводив его. А завтрашний день обещал быть ясным, солнечным, теплым и безветренным. А еще — выходным.