Бабушка, выйдя из комнаты, забрала с собой все звуки.
Мы с дедушкой сидели напротив друг друга за квадратным столом, стоящим у окна. О нашем обеде напоминали блюдце с вишнёвым вареньем и стакан чая передо мной, а ещё резная тарелка-хлебница и солонка, накрытые белым вафельным полотенцем. Сегодня, кроме меня, ждали ещё одну гостью: мою двоюродную сестру из Волгограда, поэтому хлеб остался на столе.
Дедушка смотрел в окно, а я вылавливала из красно-коричневого густого сиропа сморщенные вишни. Их мякоть давно вытолкнула из себя сок, засахарилась и тонким подсохшим слоем окружала маленькие косточки. Рядом с блюдцем лежал квадратик отрезанной газеты, на котором сейчас они выстраивались ровным бордовым треугольником.
– А ты Таню помнишь? – нарушил тишину глухой бас.
Я быстро кивнула, не отводя взгляда от глаз дедушки. Дневной яркий свет из окна высветлил одну половину его лица, и сейчас глаза казались разными: один голубой, а другой серый.
Дедушка кивнул, перевёл взгляд в окно и снова застыл без движения.
После его вопроса я попыталась вспомнить Таню.
Вспомнилось покрывало, спрятавшее сгорбленную хнычущую фигуру над табуретом в маленькой прихожей одной из квартир длинного высокого дома.
В тот день я первый раз в жизни была в таком доме и долго-долго поднималась по лестнице, пока бабушка не остановилась перед одной из дверей. Не успели мы как следует осмотреться – двери открылись, бабушка потянула меня за руку, и мы оказались в прихожей. Здесь, посередине маленькой комнаты, я и увидела странный хнычущий холм.
Что говорили тётя Аня и бабушка, я не слушала, пытаясь понять, почему в таком большом доме такая маленькая комната и что в ней спрятали под накидкой?
– У меня вся голова мокрая и шея, – растягивая слова, произнёс девчачий голос из-под покрывала, и женщина с красным лицом, которую бабушка назвала Аней, грозно произнесла.
– А у меня и спина! Ниже наклоняйся! – рука женщины легла на округлость в середине холма, придавливая её.
– Аааа! Дышать горячооо! – сразу же заголосило покрывало.
Не снимая руку, тётя Аня сказала бабушке:
– Над картошкой паримся. Простудились. Ну вы проходите.
Мы прошли в комнату с двумя окнами. И моё недоумение выросло ещё больше: комната тоже маленькая, и выйти из неё в те, другие, которые есть в этом доме, – нельзя.
– Ба, а как туда ходить? – я подошла к стене и похлопала по ней ладонью.
– Куда туда? За стенку? Никак. Там чужие люди живут. Там их квартира.
– А как они туда зашли?
– Как мы сюда, только по другой лестнице.
Мне тогда было пять лет. Мы с дедушкой и бабушкой жили в отдельном доме, и, что есть многоквартирные дома, я узнала впервые.
Бордовый треугольник из вишнёвых косточек стал больше на два ряда, деда всё так же смотрел в окно, изредка моргая, а бабушка не возвращалась. Я допила чай и поднялась со стула.
– Ты куда? – сразу же спросил дедушка.
– Пойду посмотрю… – махнула я рукой в сторону выхода.
– Посиди. Сейчас баба вернётся, – он глянул на закрытые двери и, слегка повернув туловище, взялся рукой за костыль.
Не успела я решить, садиться мне снова за стол или нет, за дверью послышались голоса, и она открылась, впуская русоволосую, круглолицую девочку старше меня, тётю Лиду и бабушку.
Я смотрела на девочку и вспоминала, как сидела в квартире на кухне за столом и счищала с внутренней поверхности высокой стеклянной банки налипшую малиновую корочку. Варенье меня не интересовало, во рту оно сразу становилось очень сладким киселём, который приходилось проглатывать, а после запивать очень невкусной водой из крана. Подсохший слой на стекле был похож на карамельку. Пока я рассасывала маленький кусочек, получалось соскрести следующий. Занятие было очень нелёгкое! Варенье так крепко вцепилось в стекло, что казалось, ничего не получится, но вот истончённая плёнка внезапно прорвалась и ложка цокнула о стекло. Я положила ложку и поддела корочку ногтем. Она поддалась, обещая большущий кусок сладости.
– Это мой джем! – громко сказала девочка с двумя косичками, выхватывая банку из моей руки.
Возможность насладиться засохшей корочкой пропала, и стало невыносимо обидно. Так невыносимо, что аж в носу засвербело и стало плохо видно из-за слёз в глазах.
Девочка наклонила банку и, набирая варенье ложкой, облила им край корочки, наверняка лишив меня возможности снять желанную «карамельку».
Я вспомнила растерянную тётю Аню, которая достала из шкафа ещё одну баночку джема, испуганные огромные глаза Тани, не понимающей, почему я отказываюсь от обеих банок сразу, и бабушкино объяснение:
– Устала, вот и капризничает.
Сейчас Таня стояла передо мной. Она была совсем взрослой - лет четырнадцать, или даже пятнадцать! Светло-русые волосы потемнели, а серые глаза за стёклами очков стали ещё больше.
– Ну, проходи, – подтолкнула бабушка гостью ближе к столу. – Ты деда, наверно, совсем не помнишь? – и обратилась ко мне:
– Иди в зал, Таня с тётей Лидой обедать будут.
Бабушка позвала меня не скоро:
– Иди прощайся с дедом, и отправляйтесь с Таней домой. Мы ей карандаши подарили, чтобы хоть немного порадовать, не трогай их. У неё мама умерла.
Мы вышли во двор. Деда, опираясь на костыли, стоял возле забора рядом с Таней, прижимающей к себе двумя руками длинную, тонкую коробку. Я видела такие карандаши в магазине – тридцать шесть необыкновенных цветов! Мама сказала, что они стоят очень дорого.
По пути домой, стараясь развлечь гостью, я рассказывала про старую школу, про то, что напротив нашего дома достраивают новую, четырёхэтажную и, что в пятый класс я буду ходить туда. Жаловалась, что к бабушке ходить каждый день не получится, потому что не по пути.
Таня была немногословной. Только однажды, когда заговорили о карандашах, она произнесла фразу, которая заставила замолчать:
– Ты счастливая – у тебя есть мама.
Остаток дороги я мысленно доказывала ей, почему в этом нет никакого счастья и что я хоть сейчас согласна получить такую коробку карандашей и остаться жить у бабушки…
…– Ты посмотри, сколько разного зелёного цвета на одной поляне! Не пересчитать!..
…– Иди смотреть на закат. Сейчас на небе столько красок! Солнце подсветило облака – и это просто неописуемо!
…– Галочка, а помнишь, какие красивые были сопки на севере? А горы в Домбае?..
Я смотрела через стекло закрытого гроба на маму и просила прощения за ту глупую девочку, желавшую больше всего на свете получить коробку карандашей.
– Спасибо, родная… Спасибо за то, что больше полувека я была счастливой… Спасибо, что ты научила меня видеть разноцветный мир. Мир, который нельзя нарисовать теми карандашами. Слишком они тусклые…