В городской автобус громко смеясь, забежали две старшеклассницы.
– Эй! Ирка, стой! – вынимая наушники, прокричала Маша так громко, что сидевшая у окна пенсионерка вздрогнула. – Лучше бы на такси доехали. Ты только посмотри, в этих автобусах одни «старикашки» едут! – презрительно поджала губы девочка.
– Зато дешевле! – растягивая слова, ответила Ира. Одноклассницы плюхнулись на свободные места «для инвалидов». Громко, шурша упаковкой, они открыли чипсы и набили ими рты. Вдруг Маша пихнула Иру локтем, показав пальцем на седовласую женщину.
– Смотри, старушка странная такая!
Ира повернула голову вправо. Маша нетерпеливо хлопнула ладошкой по сидению.
– Вот, прямо перед твоим носом сидит. В «шмотках совковых»!
Ира увидела пожилую женщину, напротив. Она была в платке. Аккуратно собранные седые волосы. Глубокие скорбные складки, словно изрезали её лицо. Старушка задумчиво смотрела в окно.
Ира закатила глаза.
– И что? – она снова окинула старушку оценивающим взглядом.
– У неё на руке двое часов. Прикинь? – Маша округлила глаза и потрясла рукой, звеня своими браслетами перед лицом подруги.
Скривив губы, Ира отмахнулась и посмотрела на морщинистые руки старушки. Смуглая кожа была покрыта россыпью коричневых пятнышек: они напоминали разваренные зерна гречки и словно маскировали набухшие вены. На тонком запястье блестели циферблаты наручных часов. Одни – женские на позолоченном браслете показывали точное время, другие – держались на потрёпанном кожаном ремешке, а застывшие на циферблате стрелки не подавали признаков жизни.
В этих часах было скрыто нечто сакральное, неуловимое. Казалась, если дотронутся, они как портал затянут в прошлое.
Подруги впервые почувствовали, что им стыдно. Но признать это было не «круто». Ира, неловко ёрзая на сидении, решила разрядить обстановку и съязвила:
– Может, это у них мода такая?
– Ага, мода! – подхватила Маша и процедила сквозь зубы, – Тогда бы они все с двойными часами ходили!
Ира окинула пожилую женщину оценивающим взглядом и постановила:
–Стрёмно!
Старушка слышала каждое их слово, но даже виду не подала, лишь бережно погладила потрёпанный ремешок.
Автобус подъехал к остановке и одноклассницы громко смеясь, рванули к выходу, рассыпав чипсы по салону.
Нина Александровна, так звали старушку, проводила девочек печальным взглядом. Тяжело вздохнув, она прикрыла ладонью запястье с часами. Слова Иры и Маши не задели её. Но разворошили в сознании нечто важное: пришло время принять неизбежное и то, что она с таким трепетом берегла до сих пор, пора отпустить.
Придя домой, Нина Александровна осмотрела себя в зеркале: цветастый шёлковый платок, покатые плечи, слегка помятый коричневый плащ и эти глаза. Потухшие серые глаза. Нина Александровна медленно провела ладонью по морщинистому лицу и прошептала:
– Мне уже восемьдесят девять лет. А я всё ещё жду тебя!
Вздрогнув от воспоминаний, Нина Александровна пошла в комнату. Из серванта она достала шкатулку. В ней лежал старый конверт и пожелтевшая фотография. Комната поплыла. Воспоминания мелькали перед глазами, как заезженные слайды проектора.
– Ну, здравствуй, Генка! – Вздохнула она. – Давно нам надо было поговорить. Как ты там? – С фотографии, размером в половину ладони, Нине Александровне улыбался молодой офицер с высокими скулами и озорной искоркой в глазах. В руках он держал баян, и казалась: вот-вот запоёт.
– Помнить! – Прошептала Нина Александровна, – как же тяжело всё это помнить! День Победы. Как мы тогда всей семьёй радовались! Господи, как радовались-то! Как сердце замирало при мысли что, наконец, увижу тебя. Ночами не спала, всё нашу встречу представляла. Глупая я тогда была. Дурёха.
Старушка бережно провела пальцем по фотографии.
– Знаешь, когда похоронка пришла, я её открывать боялась. Не верила. А потом думала: «Может ошибка какая? Вдруг однофамилец? Себя глупыми мыслями тешила. Да, что там! Я и сейчас дурёха… Представляешь, всё мне кажется: в дверь позвонят, я открою, а там ты стоишь белые гвоздики сжимаешь. Как ни в чём не бывало. Подмигиваешь, мол: «Прости, родная, задержался. Дорога трудная была». А потом, сидим мы с тобой на кухне. Я тебя пирогом угощаю. Ты мне «Катюшу» на баяне играешь, а я тихо подпеваю: «Про того, которого любила, про того, чьи письма берегла…». Товарищи твои с фронта передали мне бандерольку.
Нина Александровна достала белый платочек и поднесла к уголкам глаз.
– Да полно тебе! – Отмахнулась она. – Не плачу я… Глаза слезятся. – Нина Александровна, поставила фотографию на стол. – Так вот, я тогда свёрток этот открыла, смотрю, а там знакомый ремешок и циферблат с застывшими стрелками. Я же сразу поняла, что это твои часы. Просто верить не хотела.
Нина Александровна достала из серванта две чашки с блюдцами. Одну поставила перед собой, другую перед фотографией.
– Товарищи твои мне сказали, что перед тем, как броситься с гранатой на фашистов, ты часы мне завещал со словами: «Ниночке. Память!» Но я всё равно верила, что ты выжил!
Нина Александровна потерла переносицу, собираясь с мыслями.
– Ну послушай, Ген, я понимаю, что ситуация была критическая, и если бы не ты, то погибла бы вся рота. Но всё же!
Нина Александровна пошла на кухню. Затем вернулась в комнату и заварила пару чайных пакетиков. Один – себе, другой – мужу. Она понимала, что это всего лишь фотография. Но на ней её любимый был жив.
– Генка, Генка, – вздохнула Нина Александровна, размешивая кубик сахара в чашке. – А ты ведь мне обещал живым вернуться! Ты же всю войну прошёл. Одного дня тебе не хватило до победного салюта… Да, что уже говорить, – махнула рукой Нина Александровна, – Ты сам всё решил.
Слезы падали на запястье.
– Да не плачу я! – Сердито пробормотала старушка, поглаживая старенькие наручные часы.
Быстро моргая, Нина Александровна посмотрела на любимого. Вздохнула, медленно допила чай и вдруг головой замотала.
– Нет, Гена, часы я не сниму! Не уговаривай. Я всю жизнь в них проходила, я с ними и умру. Вот эти позолоченные ты мне в день свадьбы подарил, помнишь? А эти… – старушка с трепетом провела рукой по кожаному ремешку, – а эти, с кожаным ремешком – всё, что мне от тебя осталось. Знаешь, а я ведь только сегодня, когда в автобусе ехала, по-настоящему осознала, что ты ко мне больше не вернёшься...
Нина Александровна сглотнула.
– Значит «в другом мире» встретимся. Но знай, часы я всегда ношу. Всегда о тебе помню. Для меня ты – живой. И не слушай, что люди говорят.
Вот, сегодня вместе со мной девчушки ехали, потешные такие, всё шутили… Они же не со зла! Мы тоже молодые, глупенькие были.
Нина Александровна усмехнулась и замолчала. Потом тихо так прошептала, словно тайну доверила:
– Знаешь, Ген, а я ведь думала, что зря ты тогда своей жизнью пожертвовал. Но вот смотрю, как молодёжь беззаботно живёт: счастливые они! И теперь понимаю – не зря. А ты не слушай, Ген, что молва говорит, никого не слушай…
Чирикающий звонок прервал мысли. Нина Александровна спешно зашаркала к входной двери. Старушка с третьей попытки совладала с тугим замком. Наконец, дверь поддалась: ворчливо прохрипела и открылась. На лестничной площадке, потупив взгляд стояли две старшеклассницы. Маша протянула пять белых гвоздик. Ира шмыгнула носом и прошептала: