Юрий:У тебя, Витя, (Окидывая взглядом мастерскую.) время как будто остано-вилось и никуда не движется. Столько раз, я у тебя бываю, а изменений нет никаких, и, как будто, в ближайшее время их и не предвидится. В каком-нибудь, не знаю, музее Веры Засулич, хоть в Костромском Солигаличе, гораздо больше бывает перестановок за месяц, чем у тебя за два прошедших подряд года.
Виктор: Экий же ты, гусь Звенигородский, будешь!.. Привык там у себя верховодить.
Юрий: Да, вон у тебя даже галоши в прихожей стоят на том же самом месте, что и год, и три тому назад, носками в одну сторону повёрнутые. И я уверен, что и через пять лет, они будут стоять там же, как гвоздиком прибитые. (Энергично жестикулирует рукой в подтверждении своих слов.)
Виктор: А что, по-твоему, должно что у меня поменяться значительно?.. Страусиные перья в восточных вазах должны стоять по углам, или свежие оранжерейные розы для благоухания, чтобы скипидар перебивать?..
Юрий: Как вариант… Как вариант… Ты, знаешь, да-да-да, как очень недурной такой вариант прорисовался сам собой… (Поджав губы, оценивающе качает головой.)
Виктор: А те самые галоши, какие не дают тебе покоя, между прочим, стоят на том месте, где они и должны по идее стоять. Им как бы и предписано там стоять на полочке, самим их существованием. Человек не всегда занимает своё место в жизни. Бывает, не занимает. А вещь… Вещь!.. Она требует определённости судьбы и конкретики положения, какую ты так, не мудрствуя лукаво, любишь. И местоположение галош у меня в квартире, тому пример. Вот, если бы галоши валялись у меня где попало, да были ещё при этом не мыты, не чищены, тогда – да, можно было б удивиться вопиющей неаккуратности. А так, (Пожимает плечами.) странная претензия у тебя получается, Юра, странная. И про музей Засулич, ты тоже, того, извини, хватил с излишком.
Юрий: Может, что и хватил я чуток лишнего, не отрицаю, и только самую малость. Со мною подобное нередко бывает. Я широкой души человек! И живу широко и на широкую ногу.
Виктор: Я бы сказал: очень широкой, такой объёмной души, что туда и мои галоши вмещаются вместе с полочкой.
Юрий: Ну галоши галошами, против аккуратности я ничего такого не имею против, я и сам, в некотором роде, первый московский аккуратист. (Снимает с манжетов рубашки невесть откуда взявшийся обрывок нитки.) А всё одно: многое надо тебе менять! Многое! (Присаживается на стул.) Тебе, Витя, повторюсь, требуется поменять в себе очень многое, чтобы то, что ты хочешь достичь, (Жестикулирует рукой.) смогло бы приблизиться к тебе, и как-то уже сдвинулось со своего места, где сейчас оно пребывает в покое. А упомянутые тобой страусиные перья в вазах и оранжерейные розы, желательно нежнейшего алого цвета, – ничего так себе придумка будет, вполне-вполне себе художественная, одобряю! Есть в этом что-то, в некотором роде, фараонское такое, не здешнее. Хотя, и напоминает мотивы Поленова.
Виктор: Давай оставим с тобой, шутки шуткам, а то пожелание у тебя какое-то затянутое и не определённое вышло, Юра. (Подходит к столу и берёт в руки эскизы картины.)
Юрий: Как скажешь. (Смотрит на шинель.)
Виктор: Абстрактное пожелание выходит по содержанию. Я, говорю тебе честно, его совсем не понимаю, и тебя заодно, что ты мне старательно предлагаешь. На слух – совсем какая-то нелепица получается. Чистая абракадабра. Разве, нет?..
Юрий: Желаешь определённой конкретики?..
Виктор: Изволь. Только дополни свою мысль подробным разъяснением, или. (Ложится животом на стол и рисует.) Я между строк не всегда читаю.
Юрий: Ну хорошо, если ты такой у нас непонятливый, то слушай учёного человека и мотай сказанное на свой отсутствующий ус. (Окидывает взором мастерскую, смотрит любуясь и на свои ухоженные руки.) Из интерьера, я бы тебе софит сюда поставил, ватт, этак, на триста, или даже триста пятьдесят. (Жестом руки показывает место установки прибора.) Чтоб он вот так тебе светил! Как тебе такое моё предложение?..
Виктор: Софит, значит…
Юрий: Софит. А, может, и пару другую, но ватт по сто пятьдесят, чтобы сильной тени не было перекрёстной.
Виктор:Тень всё одно будет, от неё не избавиться, при том и не одна она будет, как ты не размещай эти источники света. Впрочем, это всё для меня теперь представляется таким малозначительным, чтобы я начинал думать на эту тему.
Юрий: А что же, по-твоему, тогда может быть «не малозначительно»?
Виктор: Да то самое! Что я с ними буду делать, с этими всеми софитами, любоваться?..
Юрий: Можешь и любоваться на них, всё ж таки, какая-никакая, а эстетика в софитах, согласись, есть, пусть и промышленная. А можешь и задействовать как-то их, нашими долгими зимними вечерами, какие у нас, действительно могут быть, и долгие, и зимние.
Виктор: Софит, всё одно, каких-то денег стоит, а ты говоришь о целой паре, или даже двух парах, а я пока лишних средств не имею, обхожусь тем, что у меня уже есть.
Юра: Ну какие ещё великие деньги ты сочинил, Витя! В самом-то деле, чего смеяться и людей смешить!.. Три рубля ему одному твёрдая госцена, если брать такой, ну совсем уж простой в «Электротоварах», с алюминиевым отражателем.
Виктор: Четыре софита – двенадцать рублей, как с куста, возьми и отдай! Их тоже надо, где-то взять. Я не фокусник, из кармана вынуть за просто так не могу.
Юра: С миру по нитке – голому рубашка! У меня возьми.
Виктор: Всё одно: дорого ли встанет, или дёшево. Мне лампы потолочной хватает и окон распашных. Брюллов при восковых свечах писал и ничего, как-то марку свою выдерживал. Чем я буду особенней?..
Юрий: Экой ты хватил – Брюллов!.. (Качает с ухмылкой головой.) Брюллов!.. Ну-ну…М-да!.. (Откашливается в кулак.)
Виктор: А что, разве не так?.. Что тебя откровенно веселит?.. Я что-то понять
не могу… Что за повод?..
Юрий: Так-то так оно, да… Но где мы с тобой, Витя, обретаемся, а где блистал Брюллов?!.. А?!.. Ты как бы соотноси величины, какими играешься; (Делает жест обеими руками, изображая весы.) сопоставляй чуть-чуть и спустись на нашу многогрешную землю.
Виктор: Где бы он при жизни ни блистал, а мы тоже тут с тобой не под мостом сидим в лохмотьях. Жаловаться нам, особо, и не на что. Что, нет?.. Москвичи оба, как никак! В тепле живём.
Юрий: Ты к чему это про москвичей ввернул?..
Виктор: Так ты же, как понимаю, про элитарность Брюллова намекнул прямым текстом?..
Юрий: Это и не намёк был, а ты с чего-то притянул за уши столичный снобизм. Если уж это и новая элитарность, то какая-то она переводная, суррогатная.
Виктор: Другой не имеем.
Юрий: Когда те, кто жили в подвале с мокрицами, смогли по постановлению расселиться по всему дому, уплотнив прежних хозяев. При царе – лапотник, сермяга, а при советах – ответственный работник. Смешно.
Виктор: Мне Брюллов дорог по другой причине.
Юрий: Брюллов был и есть величина из величин! Монблан в живописи!.. (Вскидывает руку, делая жест восхищения.)
Виктор: Если ты о моих с ним картинах, Юра, (Вертит в воздухе карандашом.) то сугубо для справки позволю себе напомнить: они все висят в одном здании по адресу – город Москва, Лаврушинский переулок, строение десять. Залы у наших холстов, правда, там разные, у него – пятая экспозиция, а у меня – двадцать шестая, но и эпохи у нас с ним, извини, тоже ни разу не одинаковые. Помнишь, что находится по данному адресу?..
Юрий: Ты что обиделся?..
Виктор: Перестань. Нет.
Юрий: А я вижу, что обиделся. Задели тебя мои слова за живое. Задели, верно?.. Вижу, что задели. Потому как Третьяковку зачем-то вспомнил, не красиво козыря-ешь ей, не по-дружески. Ты же очень хорошо знаешь, что моих холстов там нет.
Виктор: Признаю, это может быть для кого-то очень даже болезненным фактом самоопределения.
Юрий: И ты лишний раз о нём напомнил.
Виктор: Извини, Юра, мне пришлось это сделать через силу. Ты был так настойчиво убедителен.
Юрий: Ну да, пришлось тебе. Туда не всякий який попадает со своими шедеврами. Но, вот, я-то туда, в отличии от тебя, никогда и не стремился. (Помигивает.) Вот такой я буду скромник.
Виктор:То, что мои полотна висят в Третьяковке, означает всего одно и главное: их гарантированно увидят люди, для каких они и писались. А то, что твоих полотен там нет, Юра, то это не моя вина, а твоя заслуга.
Юрий: Интересное суждение – «моя заслуга»!
Виктор: Покончим с этим спором, как будто его и не было. Каждый получает своё, а спор наш пустой.
Юрий.Покончим, так покончим. Я ж не о том, что ты подумал…
Виктор: Ты будто всегда знаешь о чём я думаю?..
Юрий: Знаю! В том то и дело, что я знаю лучше кого бы то ни было, чем ты дышишь!.. (Вскакивает со стула и подходит к столу.) У тебя ж всё на твоей физиономии пролетарской на раз-два читается! (Делает круговой жест рукой возле своего лица.) Ты элементарно соврать никому никогда не можешь! На белое, не моргнув глазом, говоришь, что оно белое, а на черное – чёрное!.. С ума можно сойти от такой простоты! Взрослый человек и так думает! А так нельзя жить, Витя, Витюша! Неправильно это! Не современно! О вещах судишь не модерново! Где великая палитра твоей души?.. Где она?!.. А-н и нет её... Нет! (Всплескивает руками.) А должна быть, друг, ты мой. (Делает указующий жест рукой.)
Виктор: А это, по-твоему, плохо?..
Юрий: Хочется сказать тебе – да, и да, и да! И ещё трижды раз да! Это плохо во всех смыслах быть таким не гибким! Потому как ты, со свойственной тебе пролетарской ненавистью ко всему возвышенному и утончённому, отвергаешь опыт человечества в этом не маловажном вопросе. Но разве этот неоспоримый аргумент тебя сможет переубедить?!..
Виктор: Для моих сорока лет, (Растирает рукой горло.) знаешь, как-то стыдно быть пойманным на лжи. Ты не находишь?..
Юрий: Это тебя останавливает?..
Виктор: Оно стопорит! А не останавливает.
Юрий: Ты скажи ещё, что стреноживает.
Виктор: А что мы с тобой сейчас обсуждаем: мой принцип – жить всегда по совести, или твой – быть флюгером?.. (Вертит в воздухе кистью руки с карандашом между пальцами.)
Юрий: Мы говорим о принципиальных вещах, Витя! (Делает оборот на одной ноге и хлопает ладонью по столу.) Без относительно того, кто и в чём из нас прав, а кто нет.
Виктор:Юра, это уже похоже на какое-то искушение. И, думаю, что ни на что другое оно похожим быть не может. (Качает головой, вращая карандаш в руках, и поджимает губы.)
Юрий:Ну привет! Нашёл тоже во мне искусителя! Сто с лишним лет, значит, мы знаемся, чуть ли не родня уже кровная, и на тебе, ехали-ехали на дружеском коньке и, наконец, на торжище приехали: какое-то искушение нашёл, где его никогда и не было!..
Виктор: Мне так показалось…
Юра: Мне многое, тоже, кажется… И ничего, как-то терплю, свыкся.
Виктор: Крестишься?..
Юра: Да перестань, тоже такое скажешь…
Виктор: Когда кажется – тогда крестятся.
Юра: Я украдкой этого не делаю.
Виктор: А я могу не стесняясь. (Широким жестом крестится.)
Юра: Изумил, так изумил!.. У меня партбилет в кармане лежит. (Жестом руки указывает на лацкан кожаного пиджака голубого цвета.) Я церковь, как тот чёрт обхожу десятой дорогой. Какой дьявол ещё рядом с ней увидит и донесёт. После пиши объяснительные в парткоме и горкоме. Чего доброго, так и в Братиславу не выпустят на экспозицию, а там, и в Прагу, и в Пешт. Так что нет-
нет, дороги мы умеем выбирать.
Виктор: С такими делами, в Звенигороде тебе трудно приходится, что ни дорога, то к церкви. В прочем, теперь немного становится ясно откуда у тебя ум такой изворотливый.
Юра: Искусил я тебя, значит!.. Хорошенькое дело!..
Виктор: А в чём их принципиальность, идей твоих?.. Давай с тобой так уже по чесноку, (Откладывает карандаш.) без обид: ты человек интеллигентный, из семьи потомственных учёных, «белая косточка», все дела, как бы должен знать больше моего, того, кто потомственно носил лишь синюю блузу.
Юрий: Я весь внимание. (Подпирает подбородок рукой.)
Виктор: Так и расскажи мне, будь так уж любезен, с опорой на свою обширную библиотеку, о принципиальных вещах, какие помогают правильно жить тому, кто о них имеет маломальское представление. Как ты говоришь – «вещах модерновых».
Юрий: Можно и рассказать, только тогда нам надо начинать с первых памятников литератур, Гомера или Гильгамеша.
Виктор: А они тут каким боком у тебя прилепились?..
Юрий: Самым, что ни есть прямым. Хорошо, чтобы не путаться нам в текстах, возьмём Гомера. Его великую «Одиссею» вспомни...
Виктор: И что там имеется такого неизвестного в «Одиссее», чего бы я не знал, какое такое новшество?..
Юрий: Речь не о неизвестном тебе, а о том, как смотреть на уже известное. Под каким именно углом?.. Помнишь, наверное, как Одиссей остался жив со своими товарищами в пещере Полифема?..
Виктор: Ну он схитрил там, кажется, немного... Дословно уж и не помню стихи эти, сам же текст не вчера читал, а достаточно давно.
Юрий: Верно, схитрил. А попросту – Одиссей обманул исполина!.. Сила гиганта оказалась не состоятельна без деятельного ума. Одиссей, он же ему откровенно солгал и потому остался жив. Шансов выжить у него, без смекалки, не было. И, ничем иным, а именно что ложью он спас, и себя, и оставшихся товарищей! А скажи он Полифему правду, чтобы было?.. Сколько бы их вышло из той вонючей пещеры?.. Наверное, нисколько. Там бы все там и остались. Ты об этом никогда не думал?..
Виктор: Никогда!
Юрий: Что значит, твоё «никогда»?..
Виктор: Ну никогда, Юра, это значит – никогда! В такие глубины «Одиссеи» я не погружался, не ставил себе такой важной задачи. Были и есть другие у меня приоритеты. Прочёл однажды её и прочёл, для общего развития, не больше. Гомера уважаю о Гильгамеше слышал.
Юрий: Не про Гильгамеша речь, не путай!.. И ничего тебя в ней не тронуло?..
Виктор: Говорю ж тебе: я с её эпическим сюжетом знаком, а большее мне оттуда ничего и не надо.
Юрий: Друг мой, всё это как-то неоправданно пещерно со стороны выглядит, и, извини, так малодостойно тебя. «Одиссея» Гомера требует, совсем не разового ознакомления с ней, как случилось у тебя, а максимально возможного осмысления! Понимаешь?!.. Осмысления! Глубокого и вдумчивого, с обязательным извлечением опыта! А мы занимаемся, в большинстве своём, обывательским верхоглядством, как жирафы. Тут щипнули, там щипнули, из третьего источника до икоты напились чего-то там и утёрлись, четвёртого источника привлекли, чем якобы жажду духовною утолили, и в итоге получили на выходе так называемую массовую культуру! Не уточняем, какую именно!.. (Потрясает указательным пальцем в воздухе.) Просто культуру и этого уже достаточно.
Виктор: Я допускаю, что поэма чего-то подобного требует. Но вопрос-то в другом: как и что именно она требует?.. Если, выдёргивая сюжетный факт, ты этим хочешь оправдать, вообще, всякое существующее и могущее существовать на свете враньё – это одно у тебя обстоятельство, а если относишься к «Одиссее», как к памятнику культуры, а не как руководству к действию, – это совсем другое, ни на что не похожее.
Юрий: Называй как тебе удобно. Я ж говорю о том, что ложь тоже работает во спасение человека.
Виктор: Иуду это почему-то не спасло от вековечного позора. Не знаешь ли, случайно, почему?..
Юрий: Э нет, Витюша, теперь не туда ты свернул и не по той проторенной дорожке потопал. (Качает указательным пальцем.) Иуда Искариот получил свои законные тридцать серебреников как раз за то, что сказал Синедриону правду, а не за героическое умолчание.
Виктор: Продал он своего учителя за предложенное ему серебро и правдолюбие тут ни при чём, как ты хочешь представить.
Юрий: Сказано достаточно безжалостно.
Виктор: А как ещё должно быть, по-твоему, сказано в отношение Иуды Христопродавца?.. Я себе не представляю.
Юрий: Хотя бы с учётом индивидуальных особенностей.
Виктор: Каких особенностей, старичок, Иудиных что ли?..
Юрий: Н-ну…
Виктор: Баранки сухие гну! Теперь уже ты, Юра, загнул, знаешь, так загнул и не по той дорожке пошёл. А это уже и не смешно совсем. Что до иронии, так она совсем не к месту. Потешаться и подтрунивать тут не над чем.
Юрий: Я и не смеюсь нисколечко.
Виктор: Вот как раз, я и понимаю, что ты не смеёшься, что в тебе могло взыграть человеколюбие и добросердечие, какие есть, на секундочку, (Подняв карандаш, ставит в воздухе им «точку».) благие намерения.
Юрий: Я изначально расположен к человеку хорошо. Это моя твёрдая установка.
Виктор: А это, значит, человек портит твои ожидания?..
Юрий: Именно так, вся вина на нём.
Виктор: Значит, взять и, не моргнув глазом, солгать человеку, ты находишь всегда уместным и, даже в некотором роде, делом добрым?.. Не сразу и слова подберёшь для этой напасти.
Юрий: Вполне могу допустить это как естественный элемент общения. С чем ты тут не согласен?.. Какая ещё напасть?!..
Виктор: Да со всем я и не согласен! Какой-то у тебя эстамп получается, выполненный типографской краской. В какую стоит только замазаться, как замучишься потом пальцы оттирать.
Юрий: Ну послушай, причём тут, вообще, эстамп! Я понимаю, это эпитет тебе близкий, как и мне, в некотором роде, и всё такое прочее. Но ложь как таковая, вообще, людям присуща, как корь и паротит. Разве для тебя это новость?!.. В самом деле!..
Виктор: Не новость. (Качает головой и рассеянно смотрит на стол, где лежат листы ватмана с графическими набросками.) Увы! Не новость, к моему великому сожалению.
Юрий: То-то и оно. Ложь – часть их природы, виноват, нашей общей природы. Хочешь ты этого, или нет, нравится тебе подобное, или не нравится, сути дела это не меняет. Ложь имеет право на существование такое же равное, как и правда, как и истина, так я тебе скажу. Строго говоря, я сейчас, в сей момент, высказал истину, то есть назвал реальное положение вещей. Использование лжи в общении, носит утилитарный характер. Этим самым, люди себя оберегают, делаются даже лучше, что ли!..
Виктор: Лучше?!.. Это в чём же, они могут быть лучше, если всей правды никогда не говорить?..
Юрий: Когда чего-либо у них не достаёт. Такие, казалось бы, очевидные вещи, Витя, для тебя оказываются странны и не приемлемы.
Виктор: Постой-постой, и даже в дружеском общении, вот как у нас с тобой, ты можешь допустить солгать о чём-нибудь? (Попеременно указует на себя и друга карандашом.)
Юрий: Ты меня, просто, за горло клещами берёшь этим своим вопросом. (Отходит от стола и садится обратно на стул.)
Виктор: Если ты такой сторонник лжи в общении, если не сказать, что адвокат, будь тогда последователен и не увиливай никуда в сторону от избранного курса.
Юрий: Я и не увиливаю, а стараюсь быть реалистом, трезво глядя на действительность, через призму своей профессорской библиотеки. А это, прошу признать, очень даже не просто в той атмосфере, какой мы все вынужденно дышим. (Сделав в воздухе пальцем жест кругового движения, перебрасывает ногу за ногу.)
Виктор: Действительно, что можно ожидать от человека, какой на чёрное говорит с уверенностью, что оно белое?!..
Юрий: Да многое, что можно ожидать, к примеру, что-нибудь доброе. Почему нет?..
Виктор: И где тут может быть это «доброе»?.. С не добрым, как определением, я ещё как-то соглашусь после всего сказанного.
Юрий: Наверное, я буду часть той силы, что совершает благо.
Виктор: Какая-то странная эта сила, ты не находишь?.. Не то что бы она была
не советская, это как-то выглядит ещё терпимо, тут как бы многое, что у нас инородное, а над человеческая, что ли она...
Юрий: Не думал об этом. Хотя, возражу тебе: скорее, именно, что человеческая! Вопреки ожиданиям и убеждениям, слишком она оказывается человеческая. И потустороннего в ней нет ничего.
Виктор: Избави Бог меня от этой силы!
Юрий: Ты, давай, ещё перекрестись, Витя, с комсомольским-то своим славным
прошлым.
Виктор: А что в моём комсомольском скромном прошлом, ты находишь такого гнусного?!.. Хотелось бы это знать.
Юрий: Мы с тобой не на заседании комсомольской ячейки дискутируем. Это так, (Подмигивает.) на секундочку, ремарка.
Виктор: Удивительно, какие бездны могут отвориться, стоит правильно задать человеку в лоб вопрос. Не иначе, как тайная комната Синей Бороды открылась?..
Юрий: Будем с тобою честны до конца: пятен ржавчины там хватает, в истории этого коммунистического союза. Пусть и не у тебя лично, а вообще... (Взмахивает вольно в воздухе рукой.)Ну ты признай очевидное: были, были у камсы перегибы, брали «под козырёк», активничали, где не надо, колокола сшибали с колоколен, и прочая, и прочая, и прочая…
Виктор: И целину по зову партии распахали. Забыл?.. А, ранее, партизанили…
Юра: Распахали! А, что по итогу мы получили?.. Суховеи в омских сёлах стали по самые трубы землю наметать, так?..
Виктор: А до этого, будто бы не заметали.
Юрий: Случалось такое, но зимой, снегом. Снег стаял и нет его! А землю что?!.. Обратно в степь вывозить прикажешь, тачками, или самосвалами?!..
Виктор: Ничего я такого не приказываю. Я слушаю. А говоришь ты у нас. Мяч на твоей стороне.
Юрий: Земля не снег, где легла – там она и осталась.
Виктор: Осталась и осталась. А зачем ты, какое-то частное, возможно, и ошибочное, делаешь равным всему целому?.. Это сродни фарисейству, ты не находишь?.. Может, дело в несовершенстве и ущербности нашей, как ты говоришь, людской природы благодаря процветанию вранья?..
Юрий: Ну вот, по-твоему, я, ко всему прочему, теперь ещё и фарисей оказался! Какой у нас диспут содержательный. (Встаёт со стула и опирается руками на верх его спинки.)
Виктор: Неожиданный диспут родился. Начали-то мы с полезного в работе софита…
Юрий: Значит, ты со мной согласен, что эта вещь может тебе тут пригодиться?..
Виктор: В теории – да, может.
Юрий: Сам софит мне достать для тебя нисколько не проблема. Не то, чтобы, прям, вот и завтра до обеда, – «На, пожалуйста!» Но в ближайшей перспективе, самой ближайшей, вполне такое возможно. Через завсклад, через товаровед… (Вытягивает вперёд руку и прищуривается на большой палец.) То да сё, понимаешь… (Потирает руки.)
Виктор: Ты, случайно, с Игорем Кио не свёл дружеского знакомства?.. Общение у тебя, кажется, бывает обширное.
Юрий: Ещё нет. А надо будет, и познакомлюсь. Вот, кстати, об Игоре Кио! Да, о нём самом! Хорошо, что ты о нём, Витюша, вспомнил. (Вскидывает руку с указующим жестом.) Наши с ним общие знакомые, ты о них и не слышал ещё, но, может, когда и услышишь, надежда есть, совсем ещё молодые художники и актёры – Андрюша Мягков и Лёва Прыгунов, говорят, что он очень приятный в общении молодой человек.
Виктор: Не сомневаюсь. Но я приятельствовать с новыми людьми, в отличии от тебя, как-то не спешу, даже приятными в общении.
Юрий: Зачем и куда тебе спешить?.. У тебя для связи с общественностью есть Клара и я!
Виктор: Я не выгоды себе ищу от знакомства.
Юрий: Все стараются найти того, кто им будет полезен. Выгода сколачивает общество.
Виктор: У меня другой принцип дружбы и знакомства.
Юрий: Любопытно, мы об этом никогда не говорили, как-то всё шло своим естественным путём.
Виктор: Хорошо, что ты уловил ту основную суть, какой я стараюсь всегда придерживаться.
Юрий: Естественность, естественность, и, ещё раз, естественность – девиз всякого подлинного художника.
Виктор: Нотки иронии есть в том, что ты пытаешься мне донести. А к иронии, я отношусь с подозрением: она, и от юмора берёт, и от сатиры, и ещё не весть отчего притягивает! Странное порождение ума.
Юрий: Не просто иронии, Витя, а скепсиса в отношении твоего нерушимого бастиона совести. Ты мне напоминаешь брикет сливочного масла, или маргарина, какой целиком брошен в кастрюлю с горячей водой. Пройдёт вполне естественно какое-то время и кипяток растопит его, каким бы оно не было замороженным, цельным.
Виктор: Форма масла изменится, а суть его нет. Так что важнее – суть или форма?..
Юрий: Смотря какая суть. Суть сути рознь.
Виктор: Вот, что я сейчас делаю?.. Точнее, чем я занят все эти годы, разве не поиском одного содержания?..
Юрий: Ты меня подводишь к тому, что содержание тобой было однажды уже найдено?..
Виктор: Именно, что найдено! Причём, уже давно! Но оно истинное не имеет своей законченной совершенной формы. Самое начало положено «Мезенскими вдовами», и казалось бы, что надо мне остановиться. Это уже мой личный «Монблан». Выше, куда?..
Юрий: Ватиканская пинакотека остаётся…
Виктор: Мы это обсудили, нет?..
Юрий: А, ну да, да, умываю руки… (Показывает ладони.)
Виктор: Так я и говорю себе: «Шалишь, брат! Найден тобою исток. Ты дал ему возможность пробиться на свет Божий. А есть и другие смыслы, каким в этом ключе надо дать тоже жизнь».
Юрий: И ты этим занят.
Виктор: Занят.
Юрий: Славно. У тебя жизнь имеет свой непреложный смысл.
Виктор: А у тебя она будто бы лишена этого самого смысла.
Юрий: У нас разные с тобой берега. Что там берега, когда и сами реки разные: Волга и Енисей. Понимаешь какое расстояние между ними?.. Какая ширь! (Потрясает руками.)
Виктор: Тогда уж лучше Волга и Тибр; последняя река тебе, кажется, что во многом и ближе.
Юрий: Необыкновенно ближе! Я будто бы рождён там, среди лесистых скал. Как закрою глаза, как представлю…
Виктор: Отчего-отчего, а от скромности ты у нас не умрёшь.
Юрий: Так и есть, что умру!
Виктор: С чего бы это такому молодцу?..
Юрий: Да всё с того же. А умру я, хочешь знать когда и от чего?..
Виктор: Когда?..
Юрий: «…через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате». Так-то!
Виктор: Старичок, ты что совсем рехнулся под старость лет, мне такое заявлять?!.. Нет, ну в самом деле, шутки такие дурные шутить вздумал!.. (Бросает карандаш на стол.) Разве можно?!.. Был бы «под мухой», хоть какое-то оправдание. А выдавать на трезвую голову…
Юрий: Не боись! Я ещё и тебя переживу!.. Ну, чего! Чего хмуримся!.. Это была неизвестная цитата из романа Булгакова.
Виктор: Да ну тебя, знаешь, к лешему, с твоими цитатами и с Булгаковым вместе! Шуточки у него, глупее не придумаешь!..
Юрий: Ты чего! Это серьёзный роман.
Виктор: И что, что он серьёзный! Что из этого следует?..
Юрий: Витя, извини, конечно, ну ты, временами, такой дотошный бываешь, до… (Поджимает губы и перебирает пальцами в воздухе.)
Виктор: До чего?.. Договаривай уже, раз начал.
Юрий: Не хочу тебя обижать, только из чувства нашей двадцатилетней дружбы.
Виктор: Я понял уже, что ты пытался сказать. Если тебя тошнит – санузел у нас не занят, пользуйся на здоровье. (Делает жест рукой, указывая направление.)
Юрий: Почему я тебя люблю, знаешь?..
Виктор: Догадываюсь.
Юрий: Потому, что со мной тебе удобно.
Виктор: Везде и во всём, ты видишь одного себя. Ты, находясь в чьём-то обществе, как перед витриной стоишь, решая, что тебе приобресть, а за одно, и на себя полюбоваться. Разве, не так?..
Юрий: Так это или не так, что это меняет или отменяет?..
Виктор: Для меня – ничего.
Юрий: Так и для меня ничего! (Взмахивает руками, указуя на самого себя.) Дружба наша поломается?..
Виктор: Не уверен. Двадцать лет выдержала и ещё столько устоит. С цементировалась.
Юрий: Устоит. Постараемся. (Складывает руки на груди.) В Звенигород с тобой съездим на новой электричке.