Интервью с Екатериной Тимашпольской

Это диалог о синдроме самозванца, выборе прижизненной славы вместо посмертного венца и о том, как идеальный финал рассказа может прийти в голову за рулем на МКАДе. Разговор без методичек, где литература — это способ не сойти с ума.
Наш разговор – это разговор начистоту.
О личности и характере

1. Если бы вам нужно было описать себя тремя словами, не используя «писатель» или «творческий», какие бы это были слова? И почему именно они?

Интересный вопрос. Пожалуй, свободолюбивая личность, женщина, учитель.
Начну с конца. Первое слово учитель – это уже в крови, никуда не деться. Профессиональная деформация – неотъемлемая часть меня как личности, везде и во всем я вижу способы и новые пути решения тех или иных педагогических задач, постоянно примериваю новых авторов и книги на своих школьников – понравится-не понравится, зайдет-не зайдет, как они говорят. Громко и четко все проговариваю, опять же, так, будто я на уроке. Ужас, конечно, но так и есть. Здесь можно много улыбающихся смайликов наставить, потому что без юмора я не представляю своей жизни.
Женщина – потому что я женщина, сомневающаяся в собственной внешности, не желающая стареть, но принимающая свой возраст без каких-либо кардинальных мер, во всяком случае, пока. Как женщине мне до сих пор хочется быть привлекательной и манкой, красиво выглядеть, одеваться и прочих женских штучек.
Свободолюбивая личность – это вся я, не терплю давления, рамок и всего, что мою свободу ограничивает как в ее внешних проявлениях, так и во внутренних. Я сама себе судья и ментор, ого-го какие, с удовольствием рефлексирую и грызу себя за собственные ошибки, помощников мне в этом точно не надо.

1. Писательство часто называют формой сублимации боли. Какую часть своей личной боли или травмы вы «скармливаете» тексту, чтобы он ожил? И есть ли грань, за которую вы не позволяете себе заходить, чтобы не разрушить себя?

Я много думала об этом. Мне видится, что боль и страдания души можно трансформировать в прекрасные тексты. Это своего рода психотерапия, прорабатывание давних травм. Думаю, что здесь нужно действовать дозированно и осторожно, потому что крайние проявления чувств ( как радости, так и печали ) чреваты сильными потрясениями, а себя хочется сохранить. Как и у любого человека у меня немало накопленных травм, обид, несбывшихся желаний, но я понимаю, что в моих руках, вот именно в руках, в буквальном смысле, есть волшебство, умение писать, которое может помочь не только мне в осмыслении травматических событий, но и другим людям тоже. Поэтому я готова многое «скормить» тексту, чтобы он ожил. И чем старше я становлюсь, тем готовность поделиться своей болью во имя спасения кого-то, увеличивается.

1. Вы контролируете сюжет, но часто герои начинают жить своей жизнью. Не кажется ли вам это формой шизофрении или раздвоения личности? Как вы договариваетесь с этими «голосами в голове», чтобы они не свели вас с ума?

Анатолий, прекрасные вопросы. Талантливый человек талантлив во всем, в который уже раз убеждаюсь. Вы еще и замечательный интервьюер!
Я полагаю, что шизофренические признаки есть в каждом, тем более, творческом человеке. Когда я нахожусь в процессе написания текста, я совершенно точно шизофреник. Могу начать разговаривать сама с собой, не замечаю никого вокруг, многие близкие люди пеняют мне на то, что я невнимательна и высокомерна, а на самом деле все гораздо проще – в этот момент я живу двойной, тройной жизнью: своей и своих героев. Проще всего договориться с голосами внутри себя – это писать каждый день, что мне бывает очень трудно сделать из-за острой нехватки времени.

1. Представьте, что вы можете выбрать: при жизни стать суперзвездой, получать все премии и гонорары, но после смерти вас забудут через год. Или писать в стол, умереть в нищете и безвестности, но через сто лет вас откроют и назовут гением. Что вы выберете? И почему этот выбор так для вас важен?

Я бы предпочла здесь и сейчас. Не хочу нищеты и безвестности. Не хочу писать в стол ради призрачной надежды на то, что когда-нибудь меня откроют и назовут гением. Во всяком случае, даже если это и произойдет, в чем я сильно сомневаюсь, я уже буду тленом, поэтому только при жизни. Мне кажется, что человек должен состояться в профессиональном плане и получить признание при жизни, не после смерти. После смерти вряд ли что-то будет значимым, важным и нужным, а вот при жизни хочется получать удовольствие и от того, что делаешь, и от производимого впечатления на окружающих.

1. Писательская деятельность требует публичности. Насколько образ Екатерины Тимашпольской-писательницы отличается от Екатерины Тимашпольской-человека? Какую часть своей истинной личности вы вынуждены скрывать за профессиональной маской?

Образ меня-человека не слишком отличается от меня-писателя. Мне даже иногда кажется, что Екатерина Тимашпольская как публичная личность как раз та самая, настоящая, без масок. Я ничего не скрываю, но и не рассказываю слишком много о себе. Это детская привычка. Я достаточно скрытный и скромный человек, не хочу обременять человечество лишними знаниями о моей персоне. И это не кокетство, а принципиальная позиция. Ровно столько, сколько я считаю возможным рассказать о себе, я это делаю. Публичный образ Екатерины Тимашпольской – это прежде всего образ человека профессионального, именно как профессионал я не позволяю себе быть неуверенной, слабой.
Тимашпольская-человек более уязвима и ранима. Мне нравится моя публичная просветительская деятельность, хочу расширять ее границы, больше ездить, общаться с людьми, встречаться с читателями, больше писать, оттачивать свое мастерство как педагога и как писателя. Хочется все это успеть при жизни.
 
Мы с вами коллеги – филологи. Как учитель литературы вы понимаете, что сама Литература — это не пыльные страницы и заученные даты, а бесконечное поле для споров, сомнений и поиска смыслов. Мне интересны ваши ответы на нестандартные вопросы по классике от учеников (у меня целая записная книжка в таких вопросах), которые заставят посмотреть на знакомые произведения под совершенно новым углом.
О классике и «вечных» темах
6.     Если бы Раскольников жил в современном мегаполисе, он убил бы старуху-процентщицу или топ-менеджера банка? И что было бы его «теорией»?
Если бы Раскольников жил в современном обществе, я думаю, что он никого бы не убил, потому что такой тип личности как Раскольников, с одной стороны, очень рациональный, с другой – с шизофреническими и невротическими проявлениями, оказался бы, скорее всего, в кресле у психиатра в современном мире, где с помощью психоанализа и антидепрессантов вытащил бы себя из пучины темных мыслей и утопических идей. Думаю, он сам смог бы стать успешным психоаналитиком, к нему на прием однажды пришла бы Сонечка Мармеладова. Дальше вы знаете.

1. Анна Каренина — жертва жестокого общества или эгоистичная женщина, разрушившая жизни всех вокруг ради своей страсти? Где грань между трагедией и инфантилизмом?

Анна Каренина – несчастная женщина, жаждущая стать любимой и не получившая этого ни от одного из своих мужчин, но не из-за эгоизма и холодности мужчин, а из-за несоответствия желаний Анны и реальности. Каренина хотела сказки, чудесного принца, ну как почти все девочки, а жизнь оказалась не такой, какой была придумана воображением. Вот и все. Все так просто. И если некоторые девочки справляются с таким несоответствием, получают жизненный опыт и живут дальше, то у Анны Карениной не получилось. Она не справилась. И погибла. Опять же, если бы в то время ей попался грамотный психоаналитик, то в финале Каренина явно не бросилась бы под поезд, а ехала бы в нем и пила шампанское в вагоне-ресторане.

1. Почему мы до сих пор называем Печорина «лишним человеком», когда весь современный мир состоит из таких же скучающих, рефлексирующих циников с дефицитом смыслов.

Не совсем согласна с формулировкой «лишний человек», больше по душе – «мы разные». Есть люди скоростные, есть медлительные, существуют те, кто готов бесконечно рефлексировать, скучать, цинично относиться к некоторым вещам. Прекрасно, что мир полон разных личностей. Грустно было бы без условных Печориных, Молчалиных, Онегиных, Раскольниковых, Вронских, Чичиковых, Безуховых и т.д. Чем больше разнообразия типажей, тем интереснее общение.

1. Дон Кихот — великий безумец, вдохновляющий мечтать, или опасный социопат, чьи иллюзии приносят реальный вред окружающим.

Я предпочитаю думать, что Дон Кихот – великий безумец, вдохновляющий мечтать. В жизни тоже иногда встречаются такие Дон Кихоты, готовые во имя безумной идеи броситься на борьбу с ветряными мельницами, некоторые в этой борьбе погибают, некоторые ломаются в буквальном и переносном смысле слова, но послевкусие остается, а поступки Дон Кихотов превращаются в некий маяк для идущих позади.
В людях, совершающих безумста, есть нечто привлекательное, влекущее, причем, безумства созидательные и разрушительные тоже. Это вопрос психологии человека. С Дон Кихотами в жизни нужно быть очень осторожными, потому что геройство в любой момент может перейти грань дозволенного человеку, трансформироваться во зло.
10.  Почему, на ваш взгляд, русская литература так часто обращается к теме страдания и искупления? Это особенность нашего культурного кода или просто отражение сложной истории страны?
Идея о том, что страдания очищают душу и искупляют грехи не нова, она уходит далеко в прошлое, в христианское богословие, и объясняет боль как инструмент духовного роста. Это некая возможность подражать Христу, прошедшему все земные страдания. Через боль человек осознает свои слабости, учится терпению, прощению и обращается к Богу. Это во-первых.
Во-вторых, писатели 19 века упрочили эту идею очищения посредством страданий, и она стала мощным философским и религиозным концептом для всего русского народа.
В-третьих, исторический опыт нашей страны привел к тому, что способность терпеть лишения стала восприниматься как особая духовная привилегия, я бы сказала.
11.  Считаете ли вы, что современная школа убивает любовь к классической литературе, заставляя детей искать готовые ответы в интернете вместо самостоятельного поиска смыслов? Как вернуть этот интерес?
О, на эту тему я готова говорить часами. Я считаю, что не школа убивает интерес к классической литературе, да и не только к литературе, а ко всему, что требует развития мысли, воображения, фантазии. Скорее, это желание привести все школьные программы к общему знаменателю, лишить индивидуальности и простора для творчества. Школа – это всего лишь исполнительный орган в данном случае. Но школа как место, куда мы отдаем своих детей для образования, - это совсем другое понятие. Человек – очень сложная биологическая субстанция, наделенная, с одной стороны, функциями для жизнедеятельности, а с другой – имеющая божественное начало. В подпитке и развитии требует и то, и другое. В моем видении школа – это место, где ребенок получает в неограниченное пользование весь накопленный опыт человечества, то есть всестороннее образование. Для того чтобы процесс начался, ребенку нужен проводник, наставник, который показал бы ему как пользоваться возможностями современного мира, чтобы трансформировать опыт предыдущих поколений в знания. Здесь мы как раз и сталкиваемся с главной проблемой современной школы – как учителям сохранить баланс между вынужденным исполнением административных приказов и свойственным каждому человеку желанию привнести в свою работу творчество. Не знаю, возможна ли вообще такая образовательная система, которая удовлетворит требования всех имеющих отношение к ней. Скорее всего, нет. Но тем интереснее работать. Думаю, что в школе на самом деле остаются те учителя, которые пришли в профессию по призванию. Невозможно каждый день входить в класс, не испытывая искренней любви к ученикам и к своему предмету.
Если учитель может зародить интерес к чтению, неважно, к классической литературе или современной, это очень хороший учитель. Хочется, чтобы в школу шли работать молодые и увлеченные люди, видящие своей целью всестороннее развитие, образование и воспитание детей.
 
О современной литературе и жанрах
12.  Феномен фанфиков: это паразитирование на чужом таланте или высшая форма читательской любви и сотворчества? Могут ли они считаться самостоятельным литературным явлением?
Дело в том, что научиться писать человек может только практикуя этот навык. Фанфик – один из способов. Почему бы и нет? Если для достижения цели человеку необходимо почувствовать себя, хоть ненадолго, Толстым или Достоевским, то фанфик – отличное решение.
По поводу отдельного литературного явления – не уверена, а вот один из видов литературной практики – да.
13.  Вы говорили о том, что фанфики — это способ научиться писать. А как вы относитесь к использованию реальных людей в качестве прототипов персонажей без их согласия? Это допустимый художественный прием или нарушение личных границ?
Писатель – человек с хорошо развитым воображением. Что мешает ему превратить конкретного человека по имени Петр, например, в Ивана? И вот уже сосед писателя Петр превращается в человека, который существует только в его фантазиях.
 

1. Способен ли искусственный интеллект написать роман, который тронет вас до глубины души? Если да, то чем такой текст будет отличаться от написанного человеком?

На данном этапе развития искусственного интеллекта – нет, в будущем – не исключаю такой возможности.
 
О писательстве и творчестве
15.  Русский язык — ваш инструмент. Но не кажется ли вам иногда, что язык — это клетка? Что есть вещи, чувства и состояния, которые невозможно выразить словами, и именно эта невозможность заставляет вас писать снова и снова?
И снова прекрасный вопрос! Да, я думала об этом. Мне хочется однажды написать такой текст, чтобы суметь в нем выразить все то, что чувствую, все эмоции. Мне хочется передать негодование, бессмыслицу, светлую грусть, печаль. Оттенки! Вот, я нашла это слово. Именно оттенки. Иногда кажется, ура, поймала, но текст полежит некоторое время, перечитываю и понимаю, нет, не в этот раз.
Не зря же говорят, что самая лучшая книга – это еще не написанная.
Нет предела совершенству. Но всю жизнь стремиться к нему и, конечно, не достичь – зачем? Зачем гнаться за тем, что быстрее, мощнее и талантливее?
Лучше наслаждаться моментом, но тогда получается, что я довольствуюсь тем, что есть и не стремлюсь стать лучше. Совершеннее, тогда зачем вообще писать?
Много вопросов, мало ответов, но мне нравится состояние поиска смыслов в жизни и в тексте.

1. Какую книгу вы бы никогда не написали и почему? Есть ли темы, которые для вас табу или просто неинтересны?

Мне не слишком понятен жанр фэнтези. Скорее всего, не написала бы что-то в этом жанре.
По поводу темы. Не углублялась бы во взросло-любовное. Написать об этом не банально и не пошло – большое искусство.

1. Говорят, у каждого писателя есть только одна-две по-настоящему глубокие темы, которые он обсасывает всю жизнь под разными соусами. Вы уже нашли свою главную тему?

Человек может менять свои интересы в течение жизни. На данном этапе мне интересны школа и педагогика, соответственно, темы моих литературных изысканий – школьные повести.

1. Если бы у вас была возможность стереть из памяти читателей одно своё произведение (не потому что оно плохое, а чтобы они прочитали его заново с чистого листа), какое бы это было и почему?

Наверное, это была бы книга о Кате Ершовой. Мне очень хочется, чтобы в школу дети ходили бы с радостью, чтобы учителя работали там с удовольствием, искренне любили бы учеников, свою профессию и свой предмет, чтобы приоритет администрации сместился в сторону конкретных детей, а не рейтингов, чтобы ученики получали настоящее образование, а не натаскивание на экзаменационные тесты.
В трилогии о Кате Ершовой ясно просматривается мое педагогическое кредо: образование для детей, образование не через страх, а через интерес.
Нам нужно многое менять в школьной системе образования. Я бы начала с подготовки кадров – будущих учителей.
Именно поэтому я бы хотела, чтобы книги о Кате Ершовой прочитали заново, с чистого листа те, кто собирается входить в класс к детям.

1. Почему вы не вступаете в Союз писателей? Он для вас не актуален или вы хотите сохранить свою независимость как автора.

Сложный вопрос. Для меня считаться писателем – сродни быть приравненной к творчеству великих, а я, безусловно, очень сильно не дотягиваю до этого звания, синдром самозванца в полной красе.
Я, конечно, понимаю, что было бы (наверное, опять же, не уверена, не знаю) легче позиционировать себя и продвигать как профессионала, если бы я вступила в Союз писателей.
Совсем недавно возникла такая ситуация: организаторы интересного книжного фестиваля, на котором мне хотелось побывать, решили пригласить писателей, но выдвинули условие – членство в Союзе писателей, в любом, правда, но тем не менее.
Наверное, я пока не готова к принятию такого решения. Пусть пройдет время.
20.  Насколько сложно сохранять баланс между требовательным внутренним критиком («я недостойна звания писателя») и необходимостью быть публичной фигурой? Как вы справляетесь с этим напряжением?
Все, что касается публичности, не вызывает во мне отторжения или неприятия, я будто в своей стихии, очень люблю проводить встречи с абсолютно любой аудиторией. Мне неважно, сколько человек меня слушает и смотрит на меня: два или тысяча.
Публичность и внутренний критик живут параллельно и не зависят друг от друга. Я могу раскритиковать себя как писателя, а через час провести прекрасную встречу.
С уроками, кстати, тоже так. Мне всегда было легко импровизировать, наверное, это дар, которым я должна делиться с людьми.
21.  Какую самую болезненную правду о себе вам пришлось признать через свои тексты? Было ли такое, что написанное шокировало даже вас самих?
Правду о себе? Я ее знаю ( здесь можно опять улыбающийся смайлик поставить ). Тексты на то и даются, чтобы появилась возможность скорректировать в себе негативное и направить энергию в нужное позитивное русло, стать лучше – и как автор, и как человек. Одним словом, волшебство!
 
О компромиссах и идентичности
22.   Как вы нашли своё издательство? Почему вы его считаете «своим»?
Это интересная история, с одной стороны, и банально-киношная, с другой. Начну с самого начала.
Дело в том, что я долгое время не могла заставить себя начать писать, хотя истории давным-давно начали копиться у меня в голове, требуя выхода на бумагу. Мой папа, Борис Михайлович Бим-Бад, известный ученый, философ, психолог, антрополог, педагог, профессор, академик и еще много всяких регалий можно приплюсовать, с детства внушал мне мысль, что я небесталанна и могу запросто стать детской писательницей. Я ему, конечно, верила, но, видимо, не настолько, чтобы отправлять свои тексты в издательства. Время шло. Я взрослела, папа старел. И вот однажды, устав ждать, он позвал меня к себе, посадил рядом и сказал: «Если ты в ближайшее время ничего не напишешь, я не успею подержать твою книгу в своих руках». Я безумно любила папу и страшно испугалась. Этим же летом я написала первую книгу о Мите Тимкине, это был 2014 год. Я писала, отправляла папе главы, он читал, подбадривал меня «Катенка, отлично, практически Драгунский, давай продолжай». И я продолжала. Потом мы вместе решили, что отправим текст в издательство «Время», потому что «Борис Натанович Пастернак никогда не выпустит книгу, если текст плохой», - сказал папа. Через пару недель мне позвонили из издательства, я собралась и поехала, наивно думая, «чтобы просто побеседовать», но меня ждал уже договор, который я подписала, не веря собственным глазам.
Моя первая книга «Митя Тимкин. Второклассник» вышла в 2015 году. С тех пор в этом же издательстве вышли еще семь моих книг.
23.  Ваш отец сыграл огромную роль в вашем становлении как писателя. Какой самый важный урок, связанный с творчеством, он преподал вам помимо прямой мотивации?
Папа был потрясающим лектором. Рассказывал так интересно, что после его лекций хотелось бежать записываться в библиотеку и учиться, учиться, учиться. Он уникален, таких больше нет и никогда не будет. Напрямую он никогда меня не воспитывал и не учил, он вообще ничего не делал «в лоб». Я много получила от него в наследство: умение обращаться со словом, дар рассказчика, фантазию.
Мама, кстати, тоже завуалированно учила меня придумывать. Помню, вечерами, когда я ложилась спать, она рассказывала мне истории с продолжением, которые выдумала сама, я их очень ждала.
Папа долгое время был для меня недостижимым идеалом. Когда я была ребенком, не чувствовала такого благоговения, которое не давало мне раскрыться перед папой в творческом плане, когда я стала подростком. Мне все время казалось, что я никогда не дотянусь до его величия, может быть, поэтому я медлила с написанием первой книги, не знаю.
Сейчас я, конечно, понимаю, что каждый занимает по праву свое место и совершенно необязательно комплексовать и считать себя недостойной, но в юности я чувствовала себя именно так. Может быть, сказался и тот факт, что мои родители развелись, когда мне только исполнилось три года, и папа много лет был воскресным, хотя именно это время я вспоминаю с особым трепетом.
24.   Издательство — это не только партнёр, но и фильтр. Приходилось ли вам когда-либо добровольно или под давлением редактора «сглаживать углы», убирать неудобные темы или менять финал, чтобы книга прошла через сито коммерческой целесообразности? Как вы отстаиваете свой текст, не сжигая при этом мосты с издательством?
Редактура – это, пожалуй, самая важная часть работы издательства. Попасть к хорошему редактору сродни проживанию в пятизвездочном отеле на шикарном курорте. У меня были именно такие. Я послушный и прилежный автор в отношении с редакторами: что мне скажут, то я и делаю, за исключением каких-то мелочей, но мы всегда быстро приходили к компромиссу, никаких глобальных разногласий не было.
25.   Митя Тимкин – он себя исчерпал или вы будете его лелеять до 11 класса.
Продолжения Мити Тимкина не будет. Я это решила сразу, хотя многие просили меня рассказать, что же с Митей произойдет в средней и старшей школе. Я решила оставить Митю в его чудесном детстве.
26.   Это ваше желание продолжить историю Мити и Кати или «просьба» издательства?
Я изначально планировала продолжение историй Мити Тимкина и Кати Ершовой. Сразу книги как трилогии.
27.  Писательство — это всегда компромисс между сердцем и разумом. Когда вы пишете финал произведения, кто побеждает чаще: рациональный расчет или эмоциональная интуиция?
Конечно, эмоции! Однажды с финалом вышла смешная история. Я начала писать рассказ о девочке-подростке с необычной судьбой. Как всегда, в тот момент, когда я занята придумыванием сюжета, находилась в не совсем вменяемом состоянии. Я ехала в машине за рулем по МКАДу, и тут меня осенило! Да! Я придумала финал рассказа! У рассказа толком не было начала, отсутствовала середина, зато я придумала финал! Да какой! Абсолютно парадоксальный, неожиданный! От счастья я, конечно, пропустила нужный поворот и вообще уехала в другую часть Москвы.
28.  Если представить, что через 50 лет ваши книги будут изучать в школе, какое главное качество или мысль вы хотели бы, чтобы школьники извлекли из вашего творчества?
Никогда не сдаваться, какие бы жизненные испытания не приготовила нам судьба!

Наш разговор начистоту закончился. Книги Екатерины Тимашпольской — это терапия не только для читателей, но и для нее самой. Способ превратить накопленную боль в свет, чтобы однажды написать тот самый идеальный текст, после которого уже не нужно будет ничего доказывать ни себе, ни миру.