Автор Корнеев Дмитрий, посвящённый r 130 - литию со дня рождения С.А. Есенина

Родственные души

Москва, ноябрь 1924 года. Ветер срывал последние листья с клёнов и швырял их в лицо прохожим, будто пытался стереть с них последние следы человечности. Приподняв воротник поношенного пальто, с руками, глубоко утопленными в карманах, по улице шёл Есенин. Внутри был не холод, а пустота. В кармане лежал новенький сборник «Москва кабацкая», а в груди пылали стихи, которые не давали ему спокойно дышать.
Он свернул в узкий переулок, где над облупившейся дверью висела вывеска с потускневшим названием: «Четыре карты».
Кабак – это не трактир, не ресторан, а скорее притон для тех, кто потерял всё, кроме жажды забыться. Как и всегда внутри была духота, дым, запах чеснока, дёгтя и кислого вина. За стойкой сидел Степан, бывший извозчик с лицом, изборождённым годами и горем.
На полках стояли бутылки с мутным содержимым, на стенах висели облезлые лубочные картинки. Есенин присел у окна, на подоконнике которого стояла пустая бутылка из-под «Кубанского» – не водки, а вина: кислого и дешёвого. Он вытащил книгу, положил её на стол, раскрыл наобум и прочитал вслух, почти шёпотом:

«Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники жёлтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь…»

— Эх, братцы! — вдруг загоготал кто-то за соседним столом. — Наш поэт опять про Россию читает! А Россия-то, поди, уже в гробу!

— Заткнись, Федька! — отозвался другой, с красным носом и глазами, как у пойманной рыбы. — Пусть читает! У нас и так уже всё отобрали – хоть стихами погреемся!

— А я, — вмешалась женщина в ярком, но грязном платке, — я б за такие стихи и в постель легла! Хоть и поэт, хоть и пьяный – зато душа есть!

— Душа? — хрипло рассмеялся третий, в пиджаке без пуговиц. — Да наши души ещё в двадцатом году в ЧК отобрали! Остались одни кишки!

Сергей не обернулся. Он просто поднял руку.

— Вина, Степан. Того, что вчера пил.

— Опять? — проворчал хозяин, наливая из потемневшей бутылки густое, почти чёрное вино. — Вы ж, Сергей Александрович, как будто и не пьёте, а всё равно пьяный.

— Пьяный я не от вина, Степан, а от Москвы. От её лиц, от её лжи... От того, что она больше не моя.

В этот момент к его столику подсела девушка. Лет двадцати, не больше. Она вошла в кабак ещё час назад, не скрываясь, но и не выставляя себя напоказ. Платье на ней было яркое, почти театральное: бордовый бархат с выгоревшими пятнами у локтей, рукава подшиты нитками другого цвета. На шее красовалась тонкая золотистая цепочка, явно поддельная, но когда-то, наверное, подаренная с надеждой. Глаза её были серые, глубокие, словно колодцы в заброшенной деревне. Губы подкрашены помадой, чуть смазанной у уголков: видно, что она обновляла макияж наспех в уборной. Волосы заплетены в косу, но пряди выбились и прилипли ко лбу от пота.

Девушка не смотрела вызывающе, не хихикала, как другие девицы у стойки, которые перешёптывались с матросами и студентами. Сидела у стены, пила разбавленное вино и ждала… не клиента, а, кажется, просто конца вечера. На пальце виднелся след от кольца, которое, верно, недавно продала. Взгляд её выдавал усталость, которую не скроешь ни помадой, ни улыбкой.

Таких как она в кабаках называли «ночными птичками» – не презрительно, а скорее с горькой жалостью. Они не кричали о своём ремесле, но все знали: если подобная девушка приходит одна, тихо сидит и не заказывает еду – значит, платит за вино не деньгами из кошелька, а тем, что остаётся от былой чести.

— Можно? — спросила она тихо.

— Если хочешь – садись, пей… — кивнул Есенин, подвигая бокал.

— Я не за вином. Просто... вы очень похож на того, кто поймёт…

Он посмотрел на неё внимательно. В её взгляде не было ни кокетства, ни просьбы. Одна лишь тоска – такая же, как у него.

— Как зовут?

— Алёна. А вы... вы же Есенин?

— Увы. Или, может, к счастью?!

Она улыбнулась тонко, без радости.

— Читала ваши стихи. Особенно про любовь. У вас настоящий талант! Это сказка, но, к сожалению, у меня в жизни совсем не так, как у вас в книжке…

Из-за соседнего стола снова донёсся пьяный гогот:

— Сергей Александрович! Напишите мне стих про мою бабу! Она от меня к чекисту ушла, сука!

— А ты, Игнат, — отозвался ему товарищ, — лучше стих про свой нос напиши! Он у тебя как баклажан испорченный!

Кабак залился смехом: хриплым, злым и безрадостным. Есенин тяжело вздохнул, обернулся и выкрикнул:

— Да, заткнитесь вы, вашу мать!

Затем обратился к девушке:

— Слушай, Алёна... а ты сама откуда?

— Я из Тульской губернии. Родители погибли. Приехала вот сюда... думала, в Москве жизнь начнётся. А она просто покатилась…

Он молчал. За окном проехала старенькая телега, скрипя всеми четырьмя колёсами. Гармошка в углу заиграла «Коробейники», но звучало это не задорно, а как будто плакала израненная душа.

— Знаешь, — наконец, заговорил он, — иногда я пишу стихи, чтобы не сойти с ума. А ты?

— А я живу, чтобы не умереть где-нибудь под забором. Разница невелика.

Он поглядел на неё, и вдруг ясно увидел не «девушку лёгкого поведения», а человека. Такого же потерянного, как и он сам.

— Дай мне руку.

Она протянула ладонь. Есенин вынул из кармана карандаш и написал на её запястье:

«На других ты совсем не похожа,

Я тону в этих серых глазах.

И мороз пробегает по коже,

Когда имя твоё на устах…»

— Это... для меня? — прошептала она.

— Для тебя. И для себя. Чтобы мы оба помнили: даже в кабаке можно оставаться человеком.

Девушка прикрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, но она не вытерла её.

— Спасибо вам, Сергей Александрович.

— Зови меня просто Серёжей. Поэтами нас делают другие. На деле же мы все – простые люди. Уставшие, грешные... но живые.

В этот момент пьяный Игнат вскочил на стул и, размахивая бокалом, заорал:

— За Россию! За ту, что была! За ту, что будет! За ту, что уже сдохла!

— Выпьем! — подхватил Федька. — За Есенина! За стихи его!

— Да ну вас! — крикнул третий. — Лучше за баб! Без них и стихов не напишешь!

Сергей поднял свой бокал, но не присоединился к тосту, а пристально смотрел на Алёну.

— Пойду я. Надо дописать парочку стихотворений о России нашей – матушке!

— Вы не вернётесь? — спросила она.

— Не знаю, Алёна. Но если вернусь – обязательно напишу тебе стих. Настоящий, искренний. Не для журналов, а для тебя.

Он вышел. Ветер хлестнул его по лицу, как будто пытался разбудить. За спиной оставался шум кабака, запах кислого вина и лука, а ещё смех, который и смехом то не был. Сумерки опускались на Москву: большую, какую-то чужую и безжалостную. В голове уже рождались душевные слова. А на запястье одной хорошей девушки остались строчки, которые, может быть, спасут хоть кого-то. Хотя бы на миг…
Made on
Tilda