Кабак – это не трактир, не ресторан, а скорее притон для тех, кто потерял всё, кроме жажды забыться. Как и всегда внутри была духота, дым, запах чеснока, дёгтя и кислого вина. За стойкой сидел Степан, бывший извозчик с лицом, изборождённым годами и горем.
На полках стояли бутылки с мутным содержимым, на стенах висели облезлые лубочные картинки. Есенин присел у окна, на подоконнике которого стояла пустая бутылка из-под «Кубанского» – не водки, а вина: кислого и дешёвого. Он вытащил книгу, положил её на стол, раскрыл наобум и прочитал вслух, почти шёпотом:
«Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники жёлтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь…»
— Эх, братцы! — вдруг загоготал кто-то за соседним столом. — Наш поэт опять про Россию читает! А Россия-то, поди, уже в гробу!
— Заткнись, Федька! — отозвался другой, с красным носом и глазами, как у пойманной рыбы. — Пусть читает! У нас и так уже всё отобрали – хоть стихами погреемся!
— А я, — вмешалась женщина в ярком, но грязном платке, — я б за такие стихи и в постель легла! Хоть и поэт, хоть и пьяный – зато душа есть!
— Душа? — хрипло рассмеялся третий, в пиджаке без пуговиц. — Да наши души ещё в двадцатом году в ЧК отобрали! Остались одни кишки!
Сергей не обернулся. Он просто поднял руку.
— Вина, Степан. Того, что вчера пил.
— Опять? — проворчал хозяин, наливая из потемневшей бутылки густое, почти чёрное вино. — Вы ж, Сергей Александрович, как будто и не пьёте, а всё равно пьяный.
— Пьяный я не от вина, Степан, а от Москвы. От её лиц, от её лжи... От того, что она больше не моя.
В этот момент к его столику подсела девушка. Лет двадцати, не больше. Она вошла в кабак ещё час назад, не скрываясь, но и не выставляя себя напоказ. Платье на ней было яркое, почти театральное: бордовый бархат с выгоревшими пятнами у локтей, рукава подшиты нитками другого цвета. На шее красовалась тонкая золотистая цепочка, явно поддельная, но когда-то, наверное, подаренная с надеждой. Глаза её были серые, глубокие, словно колодцы в заброшенной деревне. Губы подкрашены помадой, чуть смазанной у уголков: видно, что она обновляла макияж наспех в уборной. Волосы заплетены в косу, но пряди выбились и прилипли ко лбу от пота.
Девушка не смотрела вызывающе, не хихикала, как другие девицы у стойки, которые перешёптывались с матросами и студентами. Сидела у стены, пила разбавленное вино и ждала… не клиента, а, кажется, просто конца вечера. На пальце виднелся след от кольца, которое, верно, недавно продала. Взгляд её выдавал усталость, которую не скроешь ни помадой, ни улыбкой.
Таких как она в кабаках называли «ночными птичками» – не презрительно, а скорее с горькой жалостью. Они не кричали о своём ремесле, но все знали: если подобная девушка приходит одна, тихо сидит и не заказывает еду – значит, платит за вино не деньгами из кошелька, а тем, что остаётся от былой чести.
— Можно? — спросила она тихо.
— Если хочешь – садись, пей… — кивнул Есенин, подвигая бокал.
— Я не за вином. Просто... вы очень похож на того, кто поймёт…
Он посмотрел на неё внимательно. В её взгляде не было ни кокетства, ни просьбы. Одна лишь тоска – такая же, как у него.
— Как зовут?
— Алёна. А вы... вы же Есенин?
— Увы. Или, может, к счастью?!
Она улыбнулась тонко, без радости.
— Читала ваши стихи. Особенно про любовь. У вас настоящий талант! Это сказка, но, к сожалению, у меня в жизни совсем не так, как у вас в книжке…
Из-за соседнего стола снова донёсся пьяный гогот:
— Сергей Александрович! Напишите мне стих про мою бабу! Она от меня к чекисту ушла, сука!
— А ты, Игнат, — отозвался ему товарищ, — лучше стих про свой нос напиши! Он у тебя как баклажан испорченный!
Кабак залился смехом: хриплым, злым и безрадостным. Есенин тяжело вздохнул, обернулся и выкрикнул:
— Да, заткнитесь вы, вашу мать!
Затем обратился к девушке:
— Слушай, Алёна... а ты сама откуда?
— Я из Тульской губернии. Родители погибли. Приехала вот сюда... думала, в Москве жизнь начнётся. А она просто покатилась…
Он молчал. За окном проехала старенькая телега, скрипя всеми четырьмя колёсами. Гармошка в углу заиграла «Коробейники», но звучало это не задорно, а как будто плакала израненная душа.
— Знаешь, — наконец, заговорил он, — иногда я пишу стихи, чтобы не сойти с ума. А ты?
— А я живу, чтобы не умереть где-нибудь под забором. Разница невелика.
Он поглядел на неё, и вдруг ясно увидел не «девушку лёгкого поведения», а человека. Такого же потерянного, как и он сам.
— Дай мне руку.
Она протянула ладонь. Есенин вынул из кармана карандаш и написал на её запястье:
«На других ты совсем не похожа,
Я тону в этих серых глазах.
И мороз пробегает по коже,
Когда имя твоё на устах…»
— Это... для меня? — прошептала она.
— Для тебя. И для себя. Чтобы мы оба помнили: даже в кабаке можно оставаться человеком.
Девушка прикрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, но она не вытерла её.
— Спасибо вам, Сергей Александрович.
— Зови меня просто Серёжей. Поэтами нас делают другие. На деле же мы все – простые люди. Уставшие, грешные... но живые.
В этот момент пьяный Игнат вскочил на стул и, размахивая бокалом, заорал:
— За Россию! За ту, что была! За ту, что будет! За ту, что уже сдохла!
— Выпьем! — подхватил Федька. — За Есенина! За стихи его!
— Да ну вас! — крикнул третий. — Лучше за баб! Без них и стихов не напишешь!
Сергей поднял свой бокал, но не присоединился к тосту, а пристально смотрел на Алёну.
— Пойду я. Надо дописать парочку стихотворений о России нашей – матушке!
— Вы не вернётесь? — спросила она.
— Не знаю, Алёна. Но если вернусь – обязательно напишу тебе стих. Настоящий, искренний. Не для журналов, а для тебя.
Он вышел. Ветер хлестнул его по лицу, как будто пытался разбудить. За спиной оставался шум кабака, запах кислого вина и лука, а ещё смех, который и смехом то не был. Сумерки опускались на Москву: большую, какую-то чужую и безжалостную. В голове уже рождались душевные слова. А на запястье одной хорошей девушки остались строчки, которые, может быть, спасут хоть кого-то. Хотя бы на миг…