Прогулка
Иногда, когда бремя сходит на нет,
а усталость берёт своё,
я со шкафа беру ключи и в момент
запираю быльё-жильё.
По ступеням наружу, воздух бодрит,
слепит мир из реклам-витрин.
Под ногами асфальт, бетон и гранит,
лика времени сеть морщин.
Позади магазин, кафе и киоск
впереди лишь туман и смог,
мост и парочка, поцелуй, не взасос,
значит, любят взаправду. Ток
между ними: искрит, горит и дугой
прорывается, где обрыв.
Я – прохожий: немой, слепой и глухой,
принимают меня дворы.
Во дворах суета: орущих котов
возле мусорок пруд пруди;
детвора, кто зайти домой не готов,
пусть и времени без пяти.
Льётся музыка, громко мат, и навзрыд
кто-то плачет, но тишь да гладь,
лишь раздастся сирена сквозь, инвалид
на ступеньках помянет мать…
Возвращаюсь по парку, листьями книг
тлеет воздух – от красных крон;
от высотки отходит облако-бриг
под восторженный грай ворон.
Город движется, я иду вслед за ним,
он за мной, извернувшись, вслед.
Он сегодня не как обычно – зрим.
Он сегодня, как я – поэт.
Поле
Поле. За колосом колос.
Поле засеяно рожью.
Грусти исполненный голос,
чистый, со сладостной дрожью
властно звучит над безбрежным
морем заоблачных далей –
песня любви и надежды,
песня, которую ждали.
Девушка кружится в танце
в паре с бездельником ветром.
Кружится. Ей расставаться
ох, как не хочется с летом.
Кружится. И о раздолье,
запахе трав, о чудесном
дне – без надрыва и боли –
нежно поёт. В этой песне
слов нет, а значит, и фальши;
только простор и свобода.
Тучка плывёт. Дальше… дальше…
Словно кораблик по водам.
Тихо.
Ни звука.
Лишь голос.
Чистый, со сладостной дрожью
в поле –
за колосом колос.
Поле засеяно рожью.
Два одиночества
Мы встречались у Пушкина – два одиночества,
он тайком угощал нас речною водой
и стихи всё читал и читал, как пророчества,
ну, а мы говорили ему: «Бог с тобой!»
А потом убегали кататься на Чёртовом
и смотреть с высоты на дома и людей,
и заглядывать в окна, пространством затёртые,
и ловить смех весёлый и звонкий детей.
Угощали друг друга пломбирным мороженым,
шли в кино на последний, конечно же, ряд
и смотрели друг в друга чуть-чуть настороженно,
совершая невольно любовный обряд.
А под вечер, когда солнце таяло в облаке
смога нашего города, свет фонарей
освещал нам дорогу, мы таяли в облике
предполночной Твери и её сентябрей.
Люблю осень…
Но не эту, а ту, что была,
не вчера, не на прошлой неделе...
Ту, что мы повторить не успели,
ту, что страсть между нами зажгла –
совершенно случайное чудо.
Я любил,
я люблю,
и я буду
вновь любить твоей памяти срез
из моих лучших воспоминаний
и читать его лику небес –
до потери его трёх сознаний.
Осень.
Голубь. Голубка.
Клюют.
С подоконника слово «Люблю».
Вместо…
Я подарю тебе счастье:
терпкую радость дней,
солнечный свет в ненастье,
лето слепых дождей,
звёздные карусели,
радугу – в небо мост,
радость – кап-кап! – капели,
ветер цветных стрекоз,
вместо вина и роз.
Я подарю тебе горе:
бремя любви оков,
слёз горько-сладких море,
ласку ненужных слов,
время воспоминаний,
осень родных берёз,
ночи ненужных знаний.
Мир – это я всерьёз –
вместо вины и роз.
Вселенная
За небом, прозрачным до искуса небом –
вселенная из обжитой черноты
и света, и вечности, и пустоты,
которая видится млечным вертепом
и кажется мне переполненным домом,
родным и совсем, как мой мир, незнакомым,
в котором есть ты.
Вселенная строится вечность – из хлама:
забытых вещей и отмученной боли,
из призраков памяти, забранной воли,
забытых улыбок, из шума и гама,
когда достаётся за двойки мальчонке
и тянет малыш из-за Солнца ручонки
и плачется: «Ма-ма!».
Вселенная рушится вечность: устои,
законы, планеты и звёзды – под слом!
И время поётся, как первый псалом,
пока наш сосед льёт с порога помои,
и, кажется, небо становится чище,
смеётся последний – на улице – нищий,
считая всё сном.
Цитата
Все мы в коконах скрыты, пусть каждый в своём.
Нам темно, одиноко-семейно – уютно,
за житьём бытовым и таким же жильём,
как за ширмой, не видно приюта,
где не стены, а роспись из матерных слов,
где не двери – врата в каждодневное Пекло,
где не тело, а цепи и бремя оков,
небо – выцвело, время – поблекло.
Ничего не осталось. Твоё и моё
разделись в основе и снова, как прежде,
стали целым;
едино-раздельно живём
жизнью ношеной в новой одежде.
Глубина
Средоточие тьмы во вселенных – зрачках твоих,
я тону в них, твою познаю глубину,
проплываем в ней мы – сотни нас не святых, нагих,
познающих друг друга, бесценных минут
не считая, считая лишь, сколько осталось до
мироздания нужно-ненужных вещей,
из которых потом мы, конечно, построим дом
и утонем в твоём каждодневном борще.
За рутиной рутина – зыбучий трудов песок;
за мгновением миг, а за часом – внезапно год,
ты стареешь, как я, есть за нами такой грешок.
Числа календаря собирая в блокнот,
вспоминаем, как было, в обнимку едим, грустим,
в доме собственном мы как в тепличном плену.
Если можешь, меня, дурака, и себя прости!..
Отпусти Глубину.
Вместе
От планеты к планете с тобой – сквозь пространство последних дней,
от недели к неделе, которой не станет сегодня,
между солнцами – нашим-чужим – будто мы между двух огней,
испускающих свет наших душ и сердец прошлогодний.
Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз,
Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз,
сквозь отсутствие смыслов и звуков, отмеченных смертью,
чьих-то тщетных посланий, потока сплошных, как стена, угроз.
Приземлившись однажды – на бедной безжизненной тверди,
мы останемся, будем семьёй на пожизненно-нужный срок.
Станем жить-поживать и смотреть на пути метеоров
и поймаем один, будет виться щенком, полыхать у ног,
мы, конечно, возьмём его и назовём Мушкетером.
А потом, когда всё надоест, мы отправимся снова вдаль.
Проходя поднебесье и дальше, сквозь тучи и время,
выйдем на беспросветную вдоль по оси звезды орбиталь,
сопряженные мы – в постоянстве единственной ремы.
И поймаем вселенной попутный спектральный такси-поток
и направимся через галактику – просто кататься
и смотреть, как возводится новый, прекрасный, как бог, чертог
из таких же, как мы: фантазёров – межзвёздных скитальцев.
И однажды найдём, не ища, наш родной – земной – горизонт,
он всегда был и будет внутри – спрятан автором в тексте.
Мы опустимся с неба на землю под дождь и раскроем зонт
и пойдём по брусчатке одни, держась за руки – вместе.
Иногда, когда бремя сходит на нет,
а усталость берёт своё,
я со шкафа беру ключи и в момент
запираю быльё-жильё.
По ступеням наружу, воздух бодрит,
слепит мир из реклам-витрин.
Под ногами асфальт, бетон и гранит,
лика времени сеть морщин.
Позади магазин, кафе и киоск
впереди лишь туман и смог,
мост и парочка, поцелуй, не взасос,
значит, любят взаправду. Ток
между ними: искрит, горит и дугой
прорывается, где обрыв.
Я – прохожий: немой, слепой и глухой,
принимают меня дворы.
Во дворах суета: орущих котов
возле мусорок пруд пруди;
детвора, кто зайти домой не готов,
пусть и времени без пяти.
Льётся музыка, громко мат, и навзрыд
кто-то плачет, но тишь да гладь,
лишь раздастся сирена сквозь, инвалид
на ступеньках помянет мать…
Возвращаюсь по парку, листьями книг
тлеет воздух – от красных крон;
от высотки отходит облако-бриг
под восторженный грай ворон.
Город движется, я иду вслед за ним,
он за мной, извернувшись, вслед.
Он сегодня не как обычно – зрим.
Он сегодня, как я – поэт.
Поле
Поле. За колосом колос.
Поле засеяно рожью.
Грусти исполненный голос,
чистый, со сладостной дрожью
властно звучит над безбрежным
морем заоблачных далей –
песня любви и надежды,
песня, которую ждали.
Девушка кружится в танце
в паре с бездельником ветром.
Кружится. Ей расставаться
ох, как не хочется с летом.
Кружится. И о раздолье,
запахе трав, о чудесном
дне – без надрыва и боли –
нежно поёт. В этой песне
слов нет, а значит, и фальши;
только простор и свобода.
Тучка плывёт. Дальше… дальше…
Словно кораблик по водам.
Тихо.
Ни звука.
Лишь голос.
Чистый, со сладостной дрожью
в поле –
за колосом колос.
Поле засеяно рожью.
Два одиночества
Мы встречались у Пушкина – два одиночества,
он тайком угощал нас речною водой
и стихи всё читал и читал, как пророчества,
ну, а мы говорили ему: «Бог с тобой!»
А потом убегали кататься на Чёртовом
и смотреть с высоты на дома и людей,
и заглядывать в окна, пространством затёртые,
и ловить смех весёлый и звонкий детей.
Угощали друг друга пломбирным мороженым,
шли в кино на последний, конечно же, ряд
и смотрели друг в друга чуть-чуть настороженно,
совершая невольно любовный обряд.
А под вечер, когда солнце таяло в облаке
смога нашего города, свет фонарей
освещал нам дорогу, мы таяли в облике
предполночной Твери и её сентябрей.
Люблю осень…
Но не эту, а ту, что была,
не вчера, не на прошлой неделе...
Ту, что мы повторить не успели,
ту, что страсть между нами зажгла –
совершенно случайное чудо.
Я любил,
я люблю,
и я буду
вновь любить твоей памяти срез
из моих лучших воспоминаний
и читать его лику небес –
до потери его трёх сознаний.
Осень.
Голубь. Голубка.
Клюют.
С подоконника слово «Люблю».
Вместо…
Я подарю тебе счастье:
терпкую радость дней,
солнечный свет в ненастье,
лето слепых дождей,
звёздные карусели,
радугу – в небо мост,
радость – кап-кап! – капели,
ветер цветных стрекоз,
вместо вина и роз.
Я подарю тебе горе:
бремя любви оков,
слёз горько-сладких море,
ласку ненужных слов,
время воспоминаний,
осень родных берёз,
ночи ненужных знаний.
Мир – это я всерьёз –
вместо вины и роз.
Вселенная
За небом, прозрачным до искуса небом –
вселенная из обжитой черноты
и света, и вечности, и пустоты,
которая видится млечным вертепом
и кажется мне переполненным домом,
родным и совсем, как мой мир, незнакомым,
в котором есть ты.
Вселенная строится вечность – из хлама:
забытых вещей и отмученной боли,
из призраков памяти, забранной воли,
забытых улыбок, из шума и гама,
когда достаётся за двойки мальчонке
и тянет малыш из-за Солнца ручонки
и плачется: «Ма-ма!».
Вселенная рушится вечность: устои,
законы, планеты и звёзды – под слом!
И время поётся, как первый псалом,
пока наш сосед льёт с порога помои,
и, кажется, небо становится чище,
смеётся последний – на улице – нищий,
считая всё сном.
Цитата
Все мы в коконах скрыты, пусть каждый в своём.
Нам темно, одиноко-семейно – уютно,
за житьём бытовым и таким же жильём,
как за ширмой, не видно приюта,
где не стены, а роспись из матерных слов,
где не двери – врата в каждодневное Пекло,
где не тело, а цепи и бремя оков,
небо – выцвело, время – поблекло.
Ничего не осталось. Твоё и моё
разделись в основе и снова, как прежде,
стали целым;
едино-раздельно живём
жизнью ношеной в новой одежде.
Глубина
Средоточие тьмы во вселенных – зрачках твоих,
я тону в них, твою познаю глубину,
проплываем в ней мы – сотни нас не святых, нагих,
познающих друг друга, бесценных минут
не считая, считая лишь, сколько осталось до
мироздания нужно-ненужных вещей,
из которых потом мы, конечно, построим дом
и утонем в твоём каждодневном борще.
За рутиной рутина – зыбучий трудов песок;
за мгновением миг, а за часом – внезапно год,
ты стареешь, как я, есть за нами такой грешок.
Числа календаря собирая в блокнот,
вспоминаем, как было, в обнимку едим, грустим,
в доме собственном мы как в тепличном плену.
Если можешь, меня, дурака, и себя прости!..
Отпусти Глубину.
Вместе
От планеты к планете с тобой – сквозь пространство последних дней,
от недели к неделе, которой не станет сегодня,
между солнцами – нашим-чужим – будто мы между двух огней,
испускающих свет наших душ и сердец прошлогодний.
Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз,
Через тернии млечных туманностей тропкой из звёздных роз,
сквозь отсутствие смыслов и звуков, отмеченных смертью,
чьих-то тщетных посланий, потока сплошных, как стена, угроз.
Приземлившись однажды – на бедной безжизненной тверди,
мы останемся, будем семьёй на пожизненно-нужный срок.
Станем жить-поживать и смотреть на пути метеоров
и поймаем один, будет виться щенком, полыхать у ног,
мы, конечно, возьмём его и назовём Мушкетером.
А потом, когда всё надоест, мы отправимся снова вдаль.
Проходя поднебесье и дальше, сквозь тучи и время,
выйдем на беспросветную вдоль по оси звезды орбиталь,
сопряженные мы – в постоянстве единственной ремы.
И поймаем вселенной попутный спектральный такси-поток
и направимся через галактику – просто кататься
и смотреть, как возводится новый, прекрасный, как бог, чертог
из таких же, как мы: фантазёров – межзвёздных скитальцев.
И однажды найдём, не ища, наш родной – земной – горизонт,
он всегда был и будет внутри – спрятан автором в тексте.
Мы опустимся с неба на землю под дождь и раскроем зонт
и пойдём по брусчатке одни, держась за руки – вместе.
