15 октября 1814 года.В это день 210 лет назад родился Лермонтов.
Каждый год 27 июля мне попадается романс на стихи Лермонтова «Выхожу один я на дорогу», и я слушаю его. Простые слова, знакомые строчки. Включаю романс. Исполняют монахи Сретенского монастыря. Несколько молодых голосов поют чисто и строго. Видимо, так поют ангелы. Стою, мою посуду, затем вытираю тарелки. Уже наступает вечер, и за окном кухни темно, и звёзды все ярче проступают на небе. А по всему телу – мурашки от музыки. Отложу чистую тряпицу, тарелку, и сижу, задумавшись, под звуки пения молодых монахов.
А сегодня в романе Кузнецова «Бабий яр» мне попались такие строчки, которые так и крутятся в голове, но их не выскажешь.
«Вы знаете, как это бывает: кто-то скажет что-нибудь очень точно – и вы вскрикиваете: «Да, да! Я сам это давно чувствовал, только не умел выразить словами». Одна из черт гения та, что он умеет выразить то, что другие, чувствуя, даже вплотную приближаясь, выразить не умеют».
А.Кузнецов «На свободе». Беседы у микрофона. 1972-1979
Слова Кузнецова вдруг подсветили то, о чем лучше всего сказала Виктория Токарева в своём рассказе «Хеппи энд» об этих стихах Лермонтова.
«Эля заглянула в программку, чтобы познакомиться с фамилией. Прочитала: Мишаткин. Разве можно выбиться с такой фамилией? Вот раньше актеры звучали: Остужев, Качалов, Станиславский. А тут какая-то мультипликационная фамилия: Мишаткин. Поменял бы на Медведева, и то лучше. Мишаткин подошел к микрофону, взялся за него рукой, качнулся и чуть не упал в оркестровую яму. Но устоял. Посмотрел в зал простодушным, каким-то мишаткинским взглядом и сказал:
— Выхожу один я на дорогу; сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит.
Эля вспомнила, что это стихи Лермонтова, но Мишаткин читал их как свои, даже не читал, проговаривал, как будто он только что их сочинил и пробует на слух. Все остальные артисты, которых Эля слышала в своей жизни, читали классику торжественно, будто на цыпочках, делая царственный голос, вибрируя голосом и бровями. А этот вбирал Лермонтова в себя, и получалось, что он и Лермонтов — одно и то же.
В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом…
У Эли замерзла кожа на голове. Как точно. Как собираются простые слова в единственно возможное сочетание. И какой космический размах. Голубое сияние вокруг Земли увидели космонавты в середине двадцатого века, а Лермонтов за сто лет до того увидел его своим прозрением. Что значит гений. Эля тоже вчера стояла одна, пусть не на дороге, на крыльце. В небесах тоже было торжественно и чудно, но она даже головы не подняла. Что она увидела? Свинью под деревом, и больше ничего.
— Что же мне так больно и так трудно? — еще тише, чем прежде, спросил Мишаткин. — Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Эля заплакала. Толик взял ее за руку. Но что Толик…
— Уж не жду от жизни ничего я, — просто сказал Мишаткин, без сочувствия к себе, — и не жаль мне прошлого ничуть.
Мишаткину было себя не жаль, но ковбоям в зале стало за него обидно. Притихли.
Эля вдруг отчетливо ощутила свою причастность к великим. Она тоже вместе с Лермонтовым и Мишаткиным — тоже хочет забыться и заснуть, но не тем холодным сном могилы, а до лучших времен».
Да, да! Мы и сами это чувствуем, вот только не умеем выразить словами. Один гений сказал, а другой через 200 без малого лет прочитал и ахнул от внутреннего восторга. Вобрал в себя и показал нам, и вот теперь у меня тоже замерзла кожа на голове от мурашек, а перед глазами – земля в сиянье голубом. -Что же мне так больно и так трудно? -тихо спрашиваем мы у себя. И тут же отвечаем, что, в общем-то, не жаль нам прошлого ничуть.
Лермонтов пронзал знакомых юнкеров и барышень взором чёрных глаз. Видимо, чувствовал пороки, ощущал чуть больше, чем другие, содрогался от красоты Кавказа. Про таких говорят: «И жить торопится, и чувствовать спешить». Наверное, внутренний метроном подсказывал ему, что времени отведено немного.
Он скакал в ссылку на Кавказ, опалял современников гневом в перепалке, «школьничал» с товарищами, был живым и любезным, и все это - не рисуясь. Рисовал лишь в своем воображении: свободных и гордых людей, наделяя их своими мыслями, своей волей. Сочинял романтические поэмы и драмы. А потом писал строчки про то, как спит земля в сиянье голубом или про то, как на севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна.
И вот спустя 2 с лишним века домохозяйки бросают мыть тарелки и тихонько присаживаются на стул, утерев о фартук усталые руки, чтоб расправить склоненные плечи и взглянуть наверх. Услышать,что в небесах торжественно и чудно. Внимать строкам бессмертного и навсегда молодого Лермонтова.
15 октября 2024 г.
Каждый год 27 июля мне попадается романс на стихи Лермонтова «Выхожу один я на дорогу», и я слушаю его. Простые слова, знакомые строчки. Включаю романс. Исполняют монахи Сретенского монастыря. Несколько молодых голосов поют чисто и строго. Видимо, так поют ангелы. Стою, мою посуду, затем вытираю тарелки. Уже наступает вечер, и за окном кухни темно, и звёзды все ярче проступают на небе. А по всему телу – мурашки от музыки. Отложу чистую тряпицу, тарелку, и сижу, задумавшись, под звуки пения молодых монахов.
А сегодня в романе Кузнецова «Бабий яр» мне попались такие строчки, которые так и крутятся в голове, но их не выскажешь.
«Вы знаете, как это бывает: кто-то скажет что-нибудь очень точно – и вы вскрикиваете: «Да, да! Я сам это давно чувствовал, только не умел выразить словами». Одна из черт гения та, что он умеет выразить то, что другие, чувствуя, даже вплотную приближаясь, выразить не умеют».
А.Кузнецов «На свободе». Беседы у микрофона. 1972-1979
Слова Кузнецова вдруг подсветили то, о чем лучше всего сказала Виктория Токарева в своём рассказе «Хеппи энд» об этих стихах Лермонтова.
«Эля заглянула в программку, чтобы познакомиться с фамилией. Прочитала: Мишаткин. Разве можно выбиться с такой фамилией? Вот раньше актеры звучали: Остужев, Качалов, Станиславский. А тут какая-то мультипликационная фамилия: Мишаткин. Поменял бы на Медведева, и то лучше. Мишаткин подошел к микрофону, взялся за него рукой, качнулся и чуть не упал в оркестровую яму. Но устоял. Посмотрел в зал простодушным, каким-то мишаткинским взглядом и сказал:
— Выхожу один я на дорогу; сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит.
Эля вспомнила, что это стихи Лермонтова, но Мишаткин читал их как свои, даже не читал, проговаривал, как будто он только что их сочинил и пробует на слух. Все остальные артисты, которых Эля слышала в своей жизни, читали классику торжественно, будто на цыпочках, делая царственный голос, вибрируя голосом и бровями. А этот вбирал Лермонтова в себя, и получалось, что он и Лермонтов — одно и то же.
В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом…
У Эли замерзла кожа на голове. Как точно. Как собираются простые слова в единственно возможное сочетание. И какой космический размах. Голубое сияние вокруг Земли увидели космонавты в середине двадцатого века, а Лермонтов за сто лет до того увидел его своим прозрением. Что значит гений. Эля тоже вчера стояла одна, пусть не на дороге, на крыльце. В небесах тоже было торжественно и чудно, но она даже головы не подняла. Что она увидела? Свинью под деревом, и больше ничего.
— Что же мне так больно и так трудно? — еще тише, чем прежде, спросил Мишаткин. — Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Эля заплакала. Толик взял ее за руку. Но что Толик…
— Уж не жду от жизни ничего я, — просто сказал Мишаткин, без сочувствия к себе, — и не жаль мне прошлого ничуть.
Мишаткину было себя не жаль, но ковбоям в зале стало за него обидно. Притихли.
Эля вдруг отчетливо ощутила свою причастность к великим. Она тоже вместе с Лермонтовым и Мишаткиным — тоже хочет забыться и заснуть, но не тем холодным сном могилы, а до лучших времен».
Да, да! Мы и сами это чувствуем, вот только не умеем выразить словами. Один гений сказал, а другой через 200 без малого лет прочитал и ахнул от внутреннего восторга. Вобрал в себя и показал нам, и вот теперь у меня тоже замерзла кожа на голове от мурашек, а перед глазами – земля в сиянье голубом. -Что же мне так больно и так трудно? -тихо спрашиваем мы у себя. И тут же отвечаем, что, в общем-то, не жаль нам прошлого ничуть.
Лермонтов пронзал знакомых юнкеров и барышень взором чёрных глаз. Видимо, чувствовал пороки, ощущал чуть больше, чем другие, содрогался от красоты Кавказа. Про таких говорят: «И жить торопится, и чувствовать спешить». Наверное, внутренний метроном подсказывал ему, что времени отведено немного.
Он скакал в ссылку на Кавказ, опалял современников гневом в перепалке, «школьничал» с товарищами, был живым и любезным, и все это - не рисуясь. Рисовал лишь в своем воображении: свободных и гордых людей, наделяя их своими мыслями, своей волей. Сочинял романтические поэмы и драмы. А потом писал строчки про то, как спит земля в сиянье голубом или про то, как на севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна.
И вот спустя 2 с лишним века домохозяйки бросают мыть тарелки и тихонько присаживаются на стул, утерев о фартук усталые руки, чтоб расправить склоненные плечи и взглянуть наверх. Услышать,что в небесах торжественно и чудно. Внимать строкам бессмертного и навсегда молодого Лермонтова.
15 октября 2024 г.
