* * *
Знаю твою трамвайную зиму,
вязаную шапочку с кистью,
острые джинсо́вые колени,
острые журфаковские шутки.
И весну твою промозглую знаю,
пахнущую мужскими духами,
быстрые голодные поцелуи
в тайне от лысеющего еврея.
Знаю и красивую осень
в домике, из которого
разъехались дети,
с долгими беседами о модерне
с мужем младше старшего сына.
Многое о тебе мне известно —
только лета твоего я не знаю,
в наказание за осень и зиму,
и особенно за весну, конечно.
* * *
Сейчас позволь к тебе прижаться ухом,
послушать, будто радио соседей,
как сердце на параде марширует,
победу одержав в войне любви.
Посмотрим скандинавское кино,
вот прямо в этом зеркале посмотрим.
Вот прямо будем долго посмотреть,
ты очень там удачна в главной роли.
Я мягкий, словно тот гиппопотам,
набитый синтепоном и Синатрой.
Теперь их набивают чем попало
(такого я не стал бы покупать).
Потом был снег, пространные пространства,
прохожие (неважно для сюжета).
И мы идём, собаками ботинок
обнюхивая свежий гололёд.
На выставке проветриваться будем,
где главные художники эпохи
граничат с гениальностью по морю,
в нейтральных водах добывают сельдь.
* * *
Есть ностальгия странная, о том,
Что, может быть, произойдёт когда-то.
Капелью насторожен каждый дом,
И верится, что нет зиме возврата.
И я иду, распахнутый весной,
По улицам, блестящим и текучим,
Судьба бежит, влюблённая, за мной, –
И мы друг другу точно не наскучим.
Звенит трамвай, и светофор пищит.
И времени полпятого. И небо.
Я чуть не врезался в рекламный щит,
Но вовремя отпрыгиваю влево.
И солнце светит так,
Что хоть плыви
Воздушной льдиной,
Тая без излишка.
Я врезался в историю любви.
Голубоглазую. С короткой стрижкой.
* * *
То, что было летом, остаётся летом
в гулких коридорах университета.
Маленькая вечность хрупко белоброва.
Длинный дождь по окнам — взгляд, как длинный провод.
Счастье вышло дробным, судорожным, высшим —
и потом, конечно, ничего не вышло.
Мельком вспоминая, обвожу кружочком
из кривой Лагранжа вырванную точку.
Медленно погаснет, за́ душу не тронет.
Номер замурован в старом телефоне.
Набежит и схлынет, так сказать, истома.
То, что было, было слишком невесомо.
* * *
Есть особая форма осенней любви,
электрической тайны скользящая дрожь.
Сколько летом, весной и зимой ни нерви,
но в другие сезоны такой не найдёшь.
Это странное чувство — оно ведь про то,
как сойдутся и как разойдутся пути,
как на длинных прогулках в длиннющих пальто
равновесие тела и духа найти.
Целоваться в музее средь буднего дня,
непременно нарваться на что-мы-творим?
Чтоб глазела сквозь пыль на тебя и меня
пожилая щербатая сталь из витрин.
И ещё — обаяние полных имён,
и пустых кинозалов поддельный уют,
и кубический номер окошком на клён,
и кленовые ласты по форточке бьют.
Ты в обыденной жизни другая чуток.
Но откроется вечность в мгновении том,
где коснуться асфальта помедлит листок,
потому что потом — никакого потом.
Знаю твою трамвайную зиму,
вязаную шапочку с кистью,
острые джинсо́вые колени,
острые журфаковские шутки.
И весну твою промозглую знаю,
пахнущую мужскими духами,
быстрые голодные поцелуи
в тайне от лысеющего еврея.
Знаю и красивую осень
в домике, из которого
разъехались дети,
с долгими беседами о модерне
с мужем младше старшего сына.
Многое о тебе мне известно —
только лета твоего я не знаю,
в наказание за осень и зиму,
и особенно за весну, конечно.
* * *
Сейчас позволь к тебе прижаться ухом,
послушать, будто радио соседей,
как сердце на параде марширует,
победу одержав в войне любви.
Посмотрим скандинавское кино,
вот прямо в этом зеркале посмотрим.
Вот прямо будем долго посмотреть,
ты очень там удачна в главной роли.
Я мягкий, словно тот гиппопотам,
набитый синтепоном и Синатрой.
Теперь их набивают чем попало
(такого я не стал бы покупать).
Потом был снег, пространные пространства,
прохожие (неважно для сюжета).
И мы идём, собаками ботинок
обнюхивая свежий гололёд.
На выставке проветриваться будем,
где главные художники эпохи
граничат с гениальностью по морю,
в нейтральных водах добывают сельдь.
* * *
Есть ностальгия странная, о том,
Что, может быть, произойдёт когда-то.
Капелью насторожен каждый дом,
И верится, что нет зиме возврата.
И я иду, распахнутый весной,
По улицам, блестящим и текучим,
Судьба бежит, влюблённая, за мной, –
И мы друг другу точно не наскучим.
Звенит трамвай, и светофор пищит.
И времени полпятого. И небо.
Я чуть не врезался в рекламный щит,
Но вовремя отпрыгиваю влево.
И солнце светит так,
Что хоть плыви
Воздушной льдиной,
Тая без излишка.
Я врезался в историю любви.
Голубоглазую. С короткой стрижкой.
* * *
То, что было летом, остаётся летом
в гулких коридорах университета.
Маленькая вечность хрупко белоброва.
Длинный дождь по окнам — взгляд, как длинный провод.
Счастье вышло дробным, судорожным, высшим —
и потом, конечно, ничего не вышло.
Мельком вспоминая, обвожу кружочком
из кривой Лагранжа вырванную точку.
Медленно погаснет, за́ душу не тронет.
Номер замурован в старом телефоне.
Набежит и схлынет, так сказать, истома.
То, что было, было слишком невесомо.
* * *
Есть особая форма осенней любви,
электрической тайны скользящая дрожь.
Сколько летом, весной и зимой ни нерви,
но в другие сезоны такой не найдёшь.
Это странное чувство — оно ведь про то,
как сойдутся и как разойдутся пути,
как на длинных прогулках в длиннющих пальто
равновесие тела и духа найти.
Целоваться в музее средь буднего дня,
непременно нарваться на что-мы-творим?
Чтоб глазела сквозь пыль на тебя и меня
пожилая щербатая сталь из витрин.
И ещё — обаяние полных имён,
и пустых кинозалов поддельный уют,
и кубический номер окошком на клён,
и кленовые ласты по форточке бьют.
Ты в обыденной жизни другая чуток.
Но откроется вечность в мгновении том,
где коснуться асфальта помедлит листок,
потому что потом — никакого потом.
