1.
Вот я и дожил до того возраста, когда молодые люди спрашивают у
меня, как правильно распоряжаться своей судьбой. К сожалению, ответа
дать не могу. На ум всегда приходит только коротенькая история о
моём старом друге, стоматологе. Её и рассказываю. Слушатели обычно
остаются довольными.
Друга зовут Григорий Стержнев. Мы с ним познакомились ещё в
институте. Правда, учились на разных кафедрах, так как сам я шёл в
травматологию. Он был достаточно привлекательным юношей среднего
роста с непропорционально огромными руками. Одевался просто и
практично, иногда даже был неряшлив. В толпе всегда выделялся
быстрой походкой, широким шагом, выверенной чёткостью движений.
Внешность его запоминалась благодаря одной особенной детали –
широким чёрным глазам. И в глазах этих постоянно поблёскивал
неутолимый, пугающий голод. Неприятно было ловить взгляд Гришки
на себе. Сразу становилось некомфортно, и появлялось чувство, словно
всё на свете происходит не так, как должно.
На первых курсах Стержнев сходу обратил на себя внимание – его
регулярно приглашали петь на студенческих концертах. Пел он на
самом деле чудесно! Особенно пользовались спросом его
романтические баллады – девушки от них были в восторге. Однако как
только Гриша спускался со сцены, к нему возвращалась прежняя
отпугивающая чёткость и твёрдость. И ещё он будто становился
грустнее обычного. После второго курса Стержнев больше не пел, и
никому не рассказывал, почему.
Нелюдимым, вечно заучивающим конспекты парнем Гришка окончил
ВУЗ и отправился работать, сжав в кармане пачку грамот и красный
диплом. Я с ним встретился лишь через 5 лет, когда сам прошёл
ординатуру и по случайности устроился в ту же больницу, где он лечил.
Я не сразу узнал Стержнева. За годы практики он заматерел, приобрёл
характерную врачу стать, важность и внушительность. Каждое его
движение ослепляло хладнокровием и уверенностью. Даже глаза Гриши
покрылись пеленой спокойствия, сквозь которую не прорывалась более
беспощадная жажда. Да и одет он был соответствующим образом –
официально, презентабельно и дорого. Прежнего пытливого студента
выдавали только такие же громадные волосатые руки, которые теперь с
утончённой аккуратностью рвали зубы.
Несмотря на то, что в студенческие годы плотного контакта между
нами не было, Гриша не пренебрёг знакомством и оказал всякую
возможную поддержку. Так потихоньку завязалась наша дружба.
Первое время виделись редко. Меня засыпало операциями, а в
непродолжительные минуты отдыха я жаловался на загруженность.
Стержнев молча слушал и смотрел в окно, иногда подбадривающе
улыбаясь. Сам редко говорил, и в основном по делу. Однако по мере
сближения удалось-таки выяснить пару вещей о его личной жизни.
Гриша, оказалось, вырос с матерью в однушке, а теперь получил
служебную трёхкомнатную квартиру и переселил старушку туда. Сам
копит на новую машину.
- А зачем тебе машина? Ты ж вроде рядом живёшь? Или жену
подманить хочешь? – наивно спросил как-то я.
- Нет. Просто устал на метро в другой конец города мотаться. На
вторую работу. – спокойно ответил Гриша.
Я очень удивился – Стержнев никогда не подавал признаков усталости.
Нельзя было и предположить, что он настолько загружен. Мне даже
стало неловко ныть с ним рядом. Но он не обратил внимания на моё
смущение и просто перевёл тему.
Интересно, кстати, что Гриша не мог говорить о медицине. Бывало,
начнёшь описывать интересный случай из практики, все вникают, а он
отстранённо читает что-нибудь. Если спросишь его мнения напрямую,
то он ответит, и причём ответит толково, но тему не продолжит и опять
отвернётся к книжонке. Я никак не мог понять, почему так, пока не
произошёл случай с повышениями.
К третьему году совместной деятельности нас со Стержневым
параллельно пододвинули к руководству своими отделениями. Все
тогда шутили, что наш институт платит взятку начальнику больницы за
родных воспитанников. И если касательно меня у многих были
сомнения, ввиду небольшого стажа, то в Гришеном успехе не мог
усомниться никто. Но судьба по обыкновению распорядилась иронично
– заведование Стержнев не получил. Помню, вечером того дня мы
встретились в курилке. Я из уважения сдерживал весёлость.
- Видел твоего начальничка нового. Щегол же совсем. К чему он на
этой должности?
Гриша как всегда был по-философски спокоен.
- Щегол, а талантливый. То, чему я годы учился, он схватывает за
месяцы. А у меня никакой одарённости нет, даже не буду отрицать. Но
другой вопрос, что на такой должности таланта мало – нужны ещё опыт
и лидерство.
Стержнев вздохнул – под потолком растворилась дымчатая пелена.
- Вообще, мне наплевать на заведование, - поморщился он. – Всё равно
собираюсь увольняться через полгода. Буду только на частников
работать. Там платят больше, а людей меньше. Да и труд ценят там по
достоинству. Только ты не говори никому. Это я по дружбе болтаю.
- Мне казалось, что ты никогда не согласишься работать меньше
обычного.
Гриша снисходительно улыбнулся и хлопнул меня по плечу:
- Ну, что ж теперь об этом... Ты иди, выпей хоть за повышение.
Заслужил, чай. А я тебе не лучшая компания.
Я попрощался и поехал к дому. В голове, несмотря на
перенасыщенность дня, осела одна единственная мысль: Гриша впервые
назвал меня другом. Как приятно слышать такую фразу от человека,
который не бросается словами! Теперь не было сомнений в том, что из-
за увольнения наши взаимоотношения не угаснут.
Так и получилось - уже через полгода, с интервалом в пару месяцев, мы
красовались свидетелями на свадьбах друг друга.
Грише досталась космически красивая жена. Казалось, он один из всех
присутствующих смотрел на неё спокойно, с осознанием власти над её
прелестью. С одной стороны, это хладнокровие выглядело крепко и по-
взрослому, а с другой - настораживало. Невеста отвечала Грише тем же.
Началась семейная жизнь. Я, наконец, ел каждый день, и ел хорошую
еду. Признаться, плотно откормился. До самой смерти супруги я был
счастливым, спокойным и жирным. Странно, но ничего подобного
нельзя сказать о Стержневе. Он и в браке двигался, стремительный,
поджарый, сухой, и постоянно думал о чём-то глобальном, никому не
объясняя пытливых мыслей. Вёл себя так, будто брак – очередной пункт
ведомого ему одному плана. Я никак не мог понять, радуется ли он
такому образу жизни, и нужна ли вообще в такой жизни любящая жена?
Неужели есть какая-то цель, на которую можно променять семейный
очаг? На все эти вопросы ответ нашёлся, как бы то не было
парадоксально, в ещё одном вопросе.
Однажды поздно ночью мы с Гришей пили в кафе. Он как всегда
молчаливо слушал мои идиотские истории, давая под конец
собственную оценку событию. Но в этот вечер Стержнев, казалось,
совсем потерялся в мыслях, оставив мне лишь физическое обличие. Во
время очередного бурного повествования Гриша резко всё прервал и
спросил:
- Бодя, ты свою жену любишь?
Я нахмурил брови:
-Ну да, конечно. А что?
Стержев постучал пальцами по столу, прищёлкнул языком со странной
досадой и громко выдохнул.
-Да ладно, ничего...
Энергия диалога мгновенно затухла. Мы быстро разошлись. Я хотел
сказать что-нибудь, но понял, что бестолковое невнятное слово здесь
будет только раздражать.
К моей бескрайней радости, многое изменилось, когда жена Гриши
забеременела. Стержнев стал проще, улыбчивее и сонливее. Даже
походка его размякла и замедлилась. Около полугода он не переставая
жил в предвкушении какого-то праздника, судьбоносного события. И
мне довелось оказаться свидетелем Гришиного счастья.
Это произошло летом. Мы поехали семьями на шашлыки за город.
Несомненно, роды у Стержневой могли начаться только сейчас, в диком
поле, в условиях полной антисанитарии. Все перепугались до
невозможности, хотя и были медиками по большей части. Моя жена в
подобных ситуациях бывала, да и та кричала. Что уж, даже Гришу
потрясывало. Словно колонка, которую плавно выкручивали на
максимум, наша компания постепенно разрасталась психом и
нервозностью. Пот со лба лил водопадом и щипал красные от
перенапряжения глазищи. Всё валилось из рук, всё горело, всё
дёргалось, всё сливалось в кашу. А денёк, как назло, был поразительно
умиротворённый и гармоничный. В голубом небе, куполом нависшим
над копошившимися нами, равнодушно плыли птицы, огибая кудрявые
облака, а солнце шпарило шелковистую травку и душистые цветы,
полные июньской неги. Как издевательски!
И вот, когда казалось, что наш хаос разорвёт эту приторно сладкую
пелену природы, всё закончилось. Будто раскалённая докрасна
лампочка с хрустальным звоном лопнула. Однако жар её не обжигал
руки, но струился в судорожной улыбчивой душе. Крепкими
мужицкими руками Стержнев бережно держал крохотного худющего
малыша. В глазах его заблестело подобие слёз. Взгляд Гриши метался
по сторонам, не в силах где-либо зафиксироваться, а язык прямо
дрожал, пытаясь произнести хоть какое-то подходящее слово. В этот
миг, махнув богатырской ладонью, неожиданно для всех Гриша набрал
в грудь воздуха и... запел!
Клянусь, весь мир подпевал ему в эту секунду! Каждым звуком!
Каждой вибрацией! Никто не мог устоять перед этим задорным
лирическим напевом! Нет, он никуда не пропал за десяток лет! Он
только концентрировался в горле, ожидая звёздного часа! И настолько
прекрасно, ангельски, по-человечески Гриша ещё никогда не звучал!
Так он ещё никогда не пламенел! Переливался, как солнце перед
последним закатом...
Голос пропал. Стержнев сдёрнул с лица улыбку и в растерянности
остановил взгляд на сыне. Взор проходил сквозь него, куда-то в нутро,
сообщая увядшую мощь, страх и беспокойство. Ребёнок затих, припав к
отцу голубыми глазками.
«Неужели всё?»
«Всё, сынок.»
2.
Сына назвали Валентин. Грише это имя не нравилось, однако в итоге он
уступил жене.
-Валя так Валя... Главное, что Стержнев!
С мальчиком мне довелось видеться лишь несколько раз, но все встречи
оказались крайне запоминающимися.
Впервые мы познакомились, когда Вале было четыре года. Гриша
пошёл с ним гулять на площадку, пока жена готовит, и прихватил меня
для компании. Сложно было не заметить схожести сына с отцом – сразу
ощущалась родная кровь. Особенно точно повторились глаза
Стержнева. Уже с детства их томила знакомая жажда, от которой сохло
горло и бледнела кожа. Нельзя было понять, отчего она у Вали, но я
наверняка почувствовал, что в нём есть силы, чтоб справиться с
внутренней потребностью. Проблема лишь в том, чтобы правильно
израсходовать свой дар.
Мальчик протянул мне руку. Я ненадолго смутился – ручки у него были
совсем не похожи на отцовские. Такими тонкими пальчиками можно
было лишь чистить малину и соскребать ароматный воск с роз. Точно
не рвать зубы. Да и сами кисти выглядели непропорционально
маленькими относительно тела малыша. Ручка Вали утонула в моей
клешне, и, поздоровавшись, младший Стержнев побежал к ровесникам.
Мы же с Гришей уселись старыми дедами на лавочку и принялись
наблюдать.
Первым бросилось в глаза, что мальчик часто прерывал игру. Он
останавливал товарищей, начинал жестикулировать, те кивали,
спорили, толкались, но в итоге соглашались и перестраивались.
- Что это он делает? – спросил я у Гриши.
- Он любит по сценарию играть. Часто вспоминает какие-то
завихристые сюжеты и их всем навязывает. Воображение у пацана
хорошо работает. Мелкий, пока не понимает, что реальность
придумывает истории гораздо интереснее, чем может придумать
человек.
Во время очередного спора появилось пару ребят постарше, в корне
несогласных с Валей. Они попытались его пресечь и оттолкнуть. Валя
же, однако, не обратил на толчки внимания и продолжил высказывать
свою позицию, уставившись на обидчиков упрямыми глазами снизу
вверх. Появившиеся ребята, как это обычно бывает с людьми
властными и самолюбивыми, когда они в миг не получают желаемого,
обозлились. Завязалась драка. Группа этих бравых шкафов принялась
бить Валю, а тот, тщетно надеясь достать хоть одного, только дёргался
и терпел удары.
- Гриша! Вальку твоего избивают! Пошли быстрее туда! – замахал я
руками.
Но Стержнев отреагировал в высшей мере странно. Он плавно отложил
газетёнку, ледяными глазами окинул происходящее и неторопливо
ответил:
-Ничего серьёзного. Сам справится. Не лезь. В будущем папки рядом не
будет, и никто ему не побежит на выручку. Пусть сам учится постоять
за себя.
Валю, тем временем, прижали к дереву и стукнули спиной об ствол.
Валя же утащил с головы одного из обидчиков шапку и в бессилии
принялся топтать ногами. Теперь становилось очевидно, что шкафы эти
захотят не просто побить, но и унизить мальчика. Я не выдержал и,
махнув рукой на Гришу, пошёл разнимать дравшихся сам. Прогулка на
этом закончилась.
Пока мы шли к дому, Гриша молчал и только с укором на меня
посматривал. Парнишка же увлечённо описывал суть конфликта, свои
эмоции и так далее.
-Папа, а ты бы как поступил? На моём месте? - попытался он
разговорить отца.
Стержнев старший устало вздохнул.
- Так же, как и ты, сынок. Ты молодец. Но поверь, подобные ситуации
будут регулярно в жизни повторятся, и далеко не всегда всё будет
заканчиваться так благополучно. Дяди Богдана рядом не окажется. Он
будет занят воспитанием СВОИХ (Гриша специально сделал упор на
это слово) детей.
Мы добрались до подъезда. Я с грустью пожал спутникам руки.
- Валька, передавай маме привет.
Мальчик кивнул, и они скрылись за тяжёлой железной дверью. Я
побрёл на работу дежурить.
К сожалению, передать привет Валя не смог. Маму его в квартире не
нашли, а оказалась она у соседа, в не совсем трезвом и приличном виде.
Недолго думая, Григорий подал на развод. Казалось, что данное
решение не представляет для него трудности, что он не стоит перед
моральным выбором или хотя бы задумывается о последствиях разрыва
отношений. На лице его не отображалось ни признака сожаления,
грусти или мысли. Словно ему давно всё известно, и он давно понял,
как нужно действовать.
Я однажды решил ему посочувствовать, предполагая, что Стержнев
только скрывает настоящие эмоции.
-Гриша, как ты? Надеюсь, не слишком переживаешь на её счёт? Она
таких как ты, и богатых, и настоящих мужиков, вряд ли теперь найдёт.
И, конечно, то, что она изменила тебе с тем... недоразумением, только
указывает, что она человек глупый и ветреный, а тебе с такими точно не
по пути. Оно и к лучшему, что вы разошлись.
-Да ладно, дружище. Я и не переживаю, - умиротворённо бросил Гриша.
– Я и сам ей изменял. Какая разница... Главное, чтоб сын со мной
остался.
Мне стало дурно и неприятно, будто заставили выпить стакан слюней.
-Так зачем ты тогда вообще в брак вступал и ребёнка заводил? – с
негодованием и брезгливостью напёр я.
-По ошибке. Она была красива.
Больше к данной теме мы не возвращались.
Не прошло и полгода, как Гриша рассказал о своей новой невесте. То
была опытная женщина, приблизительно ровесница Григорию, у неё
уже была дочка от первого брака. Она была менее привлекательна,
нежели предыдущая пассия, однако явно была хозяйственнее, и,
возможно, душевнее.
- Ты её, видимо, тоже не любишь? – угадал я. Но Стержнев не ответил
прямо.
-Пацану мать нужна. – лишь отмахнулся он.
Отношения у них на самом деле установились тихие и тёплые. Самая
обыкновенная среднестатистическая семья. Новая жена Маша
управляла домом, исполняла любое повеление супруга, занималась
детьми. По одному диалогу становилось понятно, что она из той породы
женщин, которые не способны самостоятельно, без помощи мужчины,
принять ни единого решения, а только названивают ему по всякой
мелочи и демонстрируют полную зависимость от его власти. Волевому
Стержневу отлично подходила такая мягкотелая жена. Тем более Маша
отлично относилась к Вале. Нельзя сказать, чтобы она его любила, всё
равно отдавая предпочтение родной дочери, но и притеснений с
негативом не являла. Григорий таким же образом относился к своей
новоявленной падчерице.
Ленивая эллегическая жизнь продолжалась.
Удивительно, но, несмотря на то что Стержнев наконец оказался в
наиболее комфортной среде, в нём как раз с этого момента проснулось
едва различимое волнение. В закрытости извечно умалчивающий о
своих думах и планах, он всё чаще раскрывал соображения
относительно развития сына, нередко выражая и беспокойство.
- Валька – способный парень и может многого в жизни добиться, -
поделился как-то Григорий. – Я так говорю не из отцовской любви, а по
факту. Да и я ему подмогну, всё же связей предостаточно накоплено за
период работы. Сбережений отложу ему на учёбу и сделаю из него
прекрасного человека. Будет крепко стоять на ногах, и деньги будут у
него не только на хлебушек, но и на маслице.
Последнюю поговорку Стержнев особенно любил повторять.
- Только... - Григорий замялся. – Только есть в нём что-то, что может
всё испортить. Какая-то... волшебная ерунда. Не дай Бог она перерастёт
в глобальные неурядицы.
Мне смутно представлялось, о чём речь. Очевидно, данную мысль
Стержнев перекрутил уже множество раз и настолько в неё углубился,
что ему казалась абсолютно ясной даже путанная формулировка.
Однако я попытался разобраться.
- Что за сказочная ерунда?
Григорий задумался.
- Как бы объяснить... Помнишь, Валя на детской площадке играл и
постоянно всех прерывал? В общем, таким образом с людьми общаться
нельзя, и дело так вести нельзя. Нужно смотреть на общество вокруг, а
не на нечто воображаемое. Впрочем, я надеюсь выбить из него всю
«ерунду» загруженностью и обязательствами. Пусть столкнётся с
рутиной и настоящим житьём, пусть попробует в обществе
устаканиться. Вот тогда-то и отпадёт всякое желание гнаться за
бесформенной... дурью.
- А если не получится?
Стоматолог ухмыльнулся.
- Получится, получится, куда он денется... Он же Стержнев!
И Григорий принялся делать всё возможное, чтобы оправдать
сказанное. В величественной стати его пробудилась торопливость,
бодрость. Он вложил остаток сил и азарта в единственное дело.
- Нужно записать его в школу с медицинским профилем. Он
обязательно должен стать врачом, - стремительно шагая по улице,
объяснял Стержнев, - Здесь ему проще будет добиться успеха, так как
наша фамилия поддерживается моим авторитетом. Затем, когда он
также зарекомендует себя лучшим специалистом города, мы сможем с
ним вложиться в открытие собственной частной клиники. А дальше...
Дальше рассказывать не буду. Чтоб не сглазить.
Вот я и дожил до того возраста, когда молодые люди спрашивают у
меня, как правильно распоряжаться своей судьбой. К сожалению, ответа
дать не могу. На ум всегда приходит только коротенькая история о
моём старом друге, стоматологе. Её и рассказываю. Слушатели обычно
остаются довольными.
Друга зовут Григорий Стержнев. Мы с ним познакомились ещё в
институте. Правда, учились на разных кафедрах, так как сам я шёл в
травматологию. Он был достаточно привлекательным юношей среднего
роста с непропорционально огромными руками. Одевался просто и
практично, иногда даже был неряшлив. В толпе всегда выделялся
быстрой походкой, широким шагом, выверенной чёткостью движений.
Внешность его запоминалась благодаря одной особенной детали –
широким чёрным глазам. И в глазах этих постоянно поблёскивал
неутолимый, пугающий голод. Неприятно было ловить взгляд Гришки
на себе. Сразу становилось некомфортно, и появлялось чувство, словно
всё на свете происходит не так, как должно.
На первых курсах Стержнев сходу обратил на себя внимание – его
регулярно приглашали петь на студенческих концертах. Пел он на
самом деле чудесно! Особенно пользовались спросом его
романтические баллады – девушки от них были в восторге. Однако как
только Гриша спускался со сцены, к нему возвращалась прежняя
отпугивающая чёткость и твёрдость. И ещё он будто становился
грустнее обычного. После второго курса Стержнев больше не пел, и
никому не рассказывал, почему.
Нелюдимым, вечно заучивающим конспекты парнем Гришка окончил
ВУЗ и отправился работать, сжав в кармане пачку грамот и красный
диплом. Я с ним встретился лишь через 5 лет, когда сам прошёл
ординатуру и по случайности устроился в ту же больницу, где он лечил.
Я не сразу узнал Стержнева. За годы практики он заматерел, приобрёл
характерную врачу стать, важность и внушительность. Каждое его
движение ослепляло хладнокровием и уверенностью. Даже глаза Гриши
покрылись пеленой спокойствия, сквозь которую не прорывалась более
беспощадная жажда. Да и одет он был соответствующим образом –
официально, презентабельно и дорого. Прежнего пытливого студента
выдавали только такие же громадные волосатые руки, которые теперь с
утончённой аккуратностью рвали зубы.
Несмотря на то, что в студенческие годы плотного контакта между
нами не было, Гриша не пренебрёг знакомством и оказал всякую
возможную поддержку. Так потихоньку завязалась наша дружба.
Первое время виделись редко. Меня засыпало операциями, а в
непродолжительные минуты отдыха я жаловался на загруженность.
Стержнев молча слушал и смотрел в окно, иногда подбадривающе
улыбаясь. Сам редко говорил, и в основном по делу. Однако по мере
сближения удалось-таки выяснить пару вещей о его личной жизни.
Гриша, оказалось, вырос с матерью в однушке, а теперь получил
служебную трёхкомнатную квартиру и переселил старушку туда. Сам
копит на новую машину.
- А зачем тебе машина? Ты ж вроде рядом живёшь? Или жену
подманить хочешь? – наивно спросил как-то я.
- Нет. Просто устал на метро в другой конец города мотаться. На
вторую работу. – спокойно ответил Гриша.
Я очень удивился – Стержнев никогда не подавал признаков усталости.
Нельзя было и предположить, что он настолько загружен. Мне даже
стало неловко ныть с ним рядом. Но он не обратил внимания на моё
смущение и просто перевёл тему.
Интересно, кстати, что Гриша не мог говорить о медицине. Бывало,
начнёшь описывать интересный случай из практики, все вникают, а он
отстранённо читает что-нибудь. Если спросишь его мнения напрямую,
то он ответит, и причём ответит толково, но тему не продолжит и опять
отвернётся к книжонке. Я никак не мог понять, почему так, пока не
произошёл случай с повышениями.
К третьему году совместной деятельности нас со Стержневым
параллельно пододвинули к руководству своими отделениями. Все
тогда шутили, что наш институт платит взятку начальнику больницы за
родных воспитанников. И если касательно меня у многих были
сомнения, ввиду небольшого стажа, то в Гришеном успехе не мог
усомниться никто. Но судьба по обыкновению распорядилась иронично
– заведование Стержнев не получил. Помню, вечером того дня мы
встретились в курилке. Я из уважения сдерживал весёлость.
- Видел твоего начальничка нового. Щегол же совсем. К чему он на
этой должности?
Гриша как всегда был по-философски спокоен.
- Щегол, а талантливый. То, чему я годы учился, он схватывает за
месяцы. А у меня никакой одарённости нет, даже не буду отрицать. Но
другой вопрос, что на такой должности таланта мало – нужны ещё опыт
и лидерство.
Стержнев вздохнул – под потолком растворилась дымчатая пелена.
- Вообще, мне наплевать на заведование, - поморщился он. – Всё равно
собираюсь увольняться через полгода. Буду только на частников
работать. Там платят больше, а людей меньше. Да и труд ценят там по
достоинству. Только ты не говори никому. Это я по дружбе болтаю.
- Мне казалось, что ты никогда не согласишься работать меньше
обычного.
Гриша снисходительно улыбнулся и хлопнул меня по плечу:
- Ну, что ж теперь об этом... Ты иди, выпей хоть за повышение.
Заслужил, чай. А я тебе не лучшая компания.
Я попрощался и поехал к дому. В голове, несмотря на
перенасыщенность дня, осела одна единственная мысль: Гриша впервые
назвал меня другом. Как приятно слышать такую фразу от человека,
который не бросается словами! Теперь не было сомнений в том, что из-
за увольнения наши взаимоотношения не угаснут.
Так и получилось - уже через полгода, с интервалом в пару месяцев, мы
красовались свидетелями на свадьбах друг друга.
Грише досталась космически красивая жена. Казалось, он один из всех
присутствующих смотрел на неё спокойно, с осознанием власти над её
прелестью. С одной стороны, это хладнокровие выглядело крепко и по-
взрослому, а с другой - настораживало. Невеста отвечала Грише тем же.
Началась семейная жизнь. Я, наконец, ел каждый день, и ел хорошую
еду. Признаться, плотно откормился. До самой смерти супруги я был
счастливым, спокойным и жирным. Странно, но ничего подобного
нельзя сказать о Стержневе. Он и в браке двигался, стремительный,
поджарый, сухой, и постоянно думал о чём-то глобальном, никому не
объясняя пытливых мыслей. Вёл себя так, будто брак – очередной пункт
ведомого ему одному плана. Я никак не мог понять, радуется ли он
такому образу жизни, и нужна ли вообще в такой жизни любящая жена?
Неужели есть какая-то цель, на которую можно променять семейный
очаг? На все эти вопросы ответ нашёлся, как бы то не было
парадоксально, в ещё одном вопросе.
Однажды поздно ночью мы с Гришей пили в кафе. Он как всегда
молчаливо слушал мои идиотские истории, давая под конец
собственную оценку событию. Но в этот вечер Стержнев, казалось,
совсем потерялся в мыслях, оставив мне лишь физическое обличие. Во
время очередного бурного повествования Гриша резко всё прервал и
спросил:
- Бодя, ты свою жену любишь?
Я нахмурил брови:
-Ну да, конечно. А что?
Стержев постучал пальцами по столу, прищёлкнул языком со странной
досадой и громко выдохнул.
-Да ладно, ничего...
Энергия диалога мгновенно затухла. Мы быстро разошлись. Я хотел
сказать что-нибудь, но понял, что бестолковое невнятное слово здесь
будет только раздражать.
К моей бескрайней радости, многое изменилось, когда жена Гриши
забеременела. Стержнев стал проще, улыбчивее и сонливее. Даже
походка его размякла и замедлилась. Около полугода он не переставая
жил в предвкушении какого-то праздника, судьбоносного события. И
мне довелось оказаться свидетелем Гришиного счастья.
Это произошло летом. Мы поехали семьями на шашлыки за город.
Несомненно, роды у Стержневой могли начаться только сейчас, в диком
поле, в условиях полной антисанитарии. Все перепугались до
невозможности, хотя и были медиками по большей части. Моя жена в
подобных ситуациях бывала, да и та кричала. Что уж, даже Гришу
потрясывало. Словно колонка, которую плавно выкручивали на
максимум, наша компания постепенно разрасталась психом и
нервозностью. Пот со лба лил водопадом и щипал красные от
перенапряжения глазищи. Всё валилось из рук, всё горело, всё
дёргалось, всё сливалось в кашу. А денёк, как назло, был поразительно
умиротворённый и гармоничный. В голубом небе, куполом нависшим
над копошившимися нами, равнодушно плыли птицы, огибая кудрявые
облака, а солнце шпарило шелковистую травку и душистые цветы,
полные июньской неги. Как издевательски!
И вот, когда казалось, что наш хаос разорвёт эту приторно сладкую
пелену природы, всё закончилось. Будто раскалённая докрасна
лампочка с хрустальным звоном лопнула. Однако жар её не обжигал
руки, но струился в судорожной улыбчивой душе. Крепкими
мужицкими руками Стержнев бережно держал крохотного худющего
малыша. В глазах его заблестело подобие слёз. Взгляд Гриши метался
по сторонам, не в силах где-либо зафиксироваться, а язык прямо
дрожал, пытаясь произнести хоть какое-то подходящее слово. В этот
миг, махнув богатырской ладонью, неожиданно для всех Гриша набрал
в грудь воздуха и... запел!
Клянусь, весь мир подпевал ему в эту секунду! Каждым звуком!
Каждой вибрацией! Никто не мог устоять перед этим задорным
лирическим напевом! Нет, он никуда не пропал за десяток лет! Он
только концентрировался в горле, ожидая звёздного часа! И настолько
прекрасно, ангельски, по-человечески Гриша ещё никогда не звучал!
Так он ещё никогда не пламенел! Переливался, как солнце перед
последним закатом...
Голос пропал. Стержнев сдёрнул с лица улыбку и в растерянности
остановил взгляд на сыне. Взор проходил сквозь него, куда-то в нутро,
сообщая увядшую мощь, страх и беспокойство. Ребёнок затих, припав к
отцу голубыми глазками.
«Неужели всё?»
«Всё, сынок.»
2.
Сына назвали Валентин. Грише это имя не нравилось, однако в итоге он
уступил жене.
-Валя так Валя... Главное, что Стержнев!
С мальчиком мне довелось видеться лишь несколько раз, но все встречи
оказались крайне запоминающимися.
Впервые мы познакомились, когда Вале было четыре года. Гриша
пошёл с ним гулять на площадку, пока жена готовит, и прихватил меня
для компании. Сложно было не заметить схожести сына с отцом – сразу
ощущалась родная кровь. Особенно точно повторились глаза
Стержнева. Уже с детства их томила знакомая жажда, от которой сохло
горло и бледнела кожа. Нельзя было понять, отчего она у Вали, но я
наверняка почувствовал, что в нём есть силы, чтоб справиться с
внутренней потребностью. Проблема лишь в том, чтобы правильно
израсходовать свой дар.
Мальчик протянул мне руку. Я ненадолго смутился – ручки у него были
совсем не похожи на отцовские. Такими тонкими пальчиками можно
было лишь чистить малину и соскребать ароматный воск с роз. Точно
не рвать зубы. Да и сами кисти выглядели непропорционально
маленькими относительно тела малыша. Ручка Вали утонула в моей
клешне, и, поздоровавшись, младший Стержнев побежал к ровесникам.
Мы же с Гришей уселись старыми дедами на лавочку и принялись
наблюдать.
Первым бросилось в глаза, что мальчик часто прерывал игру. Он
останавливал товарищей, начинал жестикулировать, те кивали,
спорили, толкались, но в итоге соглашались и перестраивались.
- Что это он делает? – спросил я у Гриши.
- Он любит по сценарию играть. Часто вспоминает какие-то
завихристые сюжеты и их всем навязывает. Воображение у пацана
хорошо работает. Мелкий, пока не понимает, что реальность
придумывает истории гораздо интереснее, чем может придумать
человек.
Во время очередного спора появилось пару ребят постарше, в корне
несогласных с Валей. Они попытались его пресечь и оттолкнуть. Валя
же, однако, не обратил на толчки внимания и продолжил высказывать
свою позицию, уставившись на обидчиков упрямыми глазами снизу
вверх. Появившиеся ребята, как это обычно бывает с людьми
властными и самолюбивыми, когда они в миг не получают желаемого,
обозлились. Завязалась драка. Группа этих бравых шкафов принялась
бить Валю, а тот, тщетно надеясь достать хоть одного, только дёргался
и терпел удары.
- Гриша! Вальку твоего избивают! Пошли быстрее туда! – замахал я
руками.
Но Стержнев отреагировал в высшей мере странно. Он плавно отложил
газетёнку, ледяными глазами окинул происходящее и неторопливо
ответил:
-Ничего серьёзного. Сам справится. Не лезь. В будущем папки рядом не
будет, и никто ему не побежит на выручку. Пусть сам учится постоять
за себя.
Валю, тем временем, прижали к дереву и стукнули спиной об ствол.
Валя же утащил с головы одного из обидчиков шапку и в бессилии
принялся топтать ногами. Теперь становилось очевидно, что шкафы эти
захотят не просто побить, но и унизить мальчика. Я не выдержал и,
махнув рукой на Гришу, пошёл разнимать дравшихся сам. Прогулка на
этом закончилась.
Пока мы шли к дому, Гриша молчал и только с укором на меня
посматривал. Парнишка же увлечённо описывал суть конфликта, свои
эмоции и так далее.
-Папа, а ты бы как поступил? На моём месте? - попытался он
разговорить отца.
Стержнев старший устало вздохнул.
- Так же, как и ты, сынок. Ты молодец. Но поверь, подобные ситуации
будут регулярно в жизни повторятся, и далеко не всегда всё будет
заканчиваться так благополучно. Дяди Богдана рядом не окажется. Он
будет занят воспитанием СВОИХ (Гриша специально сделал упор на
это слово) детей.
Мы добрались до подъезда. Я с грустью пожал спутникам руки.
- Валька, передавай маме привет.
Мальчик кивнул, и они скрылись за тяжёлой железной дверью. Я
побрёл на работу дежурить.
К сожалению, передать привет Валя не смог. Маму его в квартире не
нашли, а оказалась она у соседа, в не совсем трезвом и приличном виде.
Недолго думая, Григорий подал на развод. Казалось, что данное
решение не представляет для него трудности, что он не стоит перед
моральным выбором или хотя бы задумывается о последствиях разрыва
отношений. На лице его не отображалось ни признака сожаления,
грусти или мысли. Словно ему давно всё известно, и он давно понял,
как нужно действовать.
Я однажды решил ему посочувствовать, предполагая, что Стержнев
только скрывает настоящие эмоции.
-Гриша, как ты? Надеюсь, не слишком переживаешь на её счёт? Она
таких как ты, и богатых, и настоящих мужиков, вряд ли теперь найдёт.
И, конечно, то, что она изменила тебе с тем... недоразумением, только
указывает, что она человек глупый и ветреный, а тебе с такими точно не
по пути. Оно и к лучшему, что вы разошлись.
-Да ладно, дружище. Я и не переживаю, - умиротворённо бросил Гриша.
– Я и сам ей изменял. Какая разница... Главное, чтоб сын со мной
остался.
Мне стало дурно и неприятно, будто заставили выпить стакан слюней.
-Так зачем ты тогда вообще в брак вступал и ребёнка заводил? – с
негодованием и брезгливостью напёр я.
-По ошибке. Она была красива.
Больше к данной теме мы не возвращались.
Не прошло и полгода, как Гриша рассказал о своей новой невесте. То
была опытная женщина, приблизительно ровесница Григорию, у неё
уже была дочка от первого брака. Она была менее привлекательна,
нежели предыдущая пассия, однако явно была хозяйственнее, и,
возможно, душевнее.
- Ты её, видимо, тоже не любишь? – угадал я. Но Стержнев не ответил
прямо.
-Пацану мать нужна. – лишь отмахнулся он.
Отношения у них на самом деле установились тихие и тёплые. Самая
обыкновенная среднестатистическая семья. Новая жена Маша
управляла домом, исполняла любое повеление супруга, занималась
детьми. По одному диалогу становилось понятно, что она из той породы
женщин, которые не способны самостоятельно, без помощи мужчины,
принять ни единого решения, а только названивают ему по всякой
мелочи и демонстрируют полную зависимость от его власти. Волевому
Стержневу отлично подходила такая мягкотелая жена. Тем более Маша
отлично относилась к Вале. Нельзя сказать, чтобы она его любила, всё
равно отдавая предпочтение родной дочери, но и притеснений с
негативом не являла. Григорий таким же образом относился к своей
новоявленной падчерице.
Ленивая эллегическая жизнь продолжалась.
Удивительно, но, несмотря на то что Стержнев наконец оказался в
наиболее комфортной среде, в нём как раз с этого момента проснулось
едва различимое волнение. В закрытости извечно умалчивающий о
своих думах и планах, он всё чаще раскрывал соображения
относительно развития сына, нередко выражая и беспокойство.
- Валька – способный парень и может многого в жизни добиться, -
поделился как-то Григорий. – Я так говорю не из отцовской любви, а по
факту. Да и я ему подмогну, всё же связей предостаточно накоплено за
период работы. Сбережений отложу ему на учёбу и сделаю из него
прекрасного человека. Будет крепко стоять на ногах, и деньги будут у
него не только на хлебушек, но и на маслице.
Последнюю поговорку Стержнев особенно любил повторять.
- Только... - Григорий замялся. – Только есть в нём что-то, что может
всё испортить. Какая-то... волшебная ерунда. Не дай Бог она перерастёт
в глобальные неурядицы.
Мне смутно представлялось, о чём речь. Очевидно, данную мысль
Стержнев перекрутил уже множество раз и настолько в неё углубился,
что ему казалась абсолютно ясной даже путанная формулировка.
Однако я попытался разобраться.
- Что за сказочная ерунда?
Григорий задумался.
- Как бы объяснить... Помнишь, Валя на детской площадке играл и
постоянно всех прерывал? В общем, таким образом с людьми общаться
нельзя, и дело так вести нельзя. Нужно смотреть на общество вокруг, а
не на нечто воображаемое. Впрочем, я надеюсь выбить из него всю
«ерунду» загруженностью и обязательствами. Пусть столкнётся с
рутиной и настоящим житьём, пусть попробует в обществе
устаканиться. Вот тогда-то и отпадёт всякое желание гнаться за
бесформенной... дурью.
- А если не получится?
Стоматолог ухмыльнулся.
- Получится, получится, куда он денется... Он же Стержнев!
И Григорий принялся делать всё возможное, чтобы оправдать
сказанное. В величественной стати его пробудилась торопливость,
бодрость. Он вложил остаток сил и азарта в единственное дело.
- Нужно записать его в школу с медицинским профилем. Он
обязательно должен стать врачом, - стремительно шагая по улице,
объяснял Стержнев, - Здесь ему проще будет добиться успеха, так как
наша фамилия поддерживается моим авторитетом. Затем, когда он
также зарекомендует себя лучшим специалистом города, мы сможем с
ним вложиться в открытие собственной частной клиники. А дальше...
Дальше рассказывать не буду. Чтоб не сглазить.
